Наставникъ 1 (СИ)

А по мне — пусть даже он и главарь банды, но не бессмертный же. И решить с этим деятелем вопросы необходимо. Ходить по городу и оглядываться, видеть в каждом того, кто может нож в спину всадить, — так себе положение. В Камасутре оно было бы в разделе для извращенцев. Если в этой книге такой раздел имеется. Чего не читал, того читать и не намерен.
Вскоре я со своими немудрёными пожитками уже шел в гимназию. Большую часть вещей нёс Митрич — наверное, он всё ещё думает, что я ему за помощь заплачу. Однако я и рад был бы, но казна моя пуста до донышка. Некрасиво это как-то…
  
— Тебе рубль бандиты дали? — спросил я по дороге.
— Дали барин, вот… аккурат же и на излечение пойдет. Постродал жа я, — сказал пройдоха.
Та халупа, где я, ну или мой реципиент, жил была рядом с Екатерининским домом. Так что и до Демидовского лицея и до гимназии буквально рукой подать, чуть больше полукилометра. И дорога не заняла много времени.
У большого здания только с парадной стороны было два крыльца. И как же они разительно отличались. Кто и не прочитал бы вывеску, где лицей, а где гимназия, определил бы по отвалившейся штукатурке. Не сложно догадаться. Обшарпанное — гимназия.
Подошёл к двери, протянул руку, чтобы взяться за ручку и открыть её…
— Бам! — дверь резко распахнулась и ударила меня в подставленный локоть.
Могло бы прилететь и в нос.
— А-а-а! — с криком выбежали двое мальчишек, следом за ними ещё пятеро.
— А ну стой, сучье вы отродье! — услышал я.
Сделал два резких шага и схватил за шиворот крикуна-матерщинника. Это был подросток, явно тоже ученик. И самый здоровый из действующих лиц такого привычного для меня из прошлой жизни спектакля. Значит, гнобят сильные слабых. Одно и то же через года!
— Как вы смеете так выражаться? — сказал я. — Немедленно прекратите! А еще извинитесь.
Парень лет четырнадцати развернулся ко мне и окинул злым взглядом. Никаким пиететом перед старшими тут и не пахло.
— А ты… Вы что делаете? Как смеете? — далеко не детским голосом взревел подросток. — Вы прикоснулись ко мне. Посмели одернуть. Да вы!
В своей педагогической практике я встречал всякое. Бывало и такое, что старшеклассники пробовали угрожать физической расправой мне, но ровно до того момента, как я намеренно распространил по школе слухи, что когда-то участвовал в чемпионате Советского Союза по боксу и даже дрался в полуфинале. И если бы не тогдашний сильнейший ушиб ноги, то наверняка имел бы шансы и победить.
— Извольте, господин ученик, обращаться уважительно к своему учителю, — потребовал я менторским тоном.
— Отпусти меня! — вовсе взревел этот хулиган.
Ну и как прикажете с такими поступать? А сколько есть педагогов, которые вроде бы и не робкого десятка, но вынуждены сдерживаться и даже, порой, терпеть отъявленное хамство?
Нет, в Советском Союзе такого не было: там профессия учителя была уважаемой. И не нужно было голос повышать или хватать хулигана, достаточно было бровь поднять и строгим голосом высказать суть. Но стоило начать разваливать великую державу, как многие ценности оказались в прошлом, выплеснутые вместе с не только недостатками строя, но и стабильностью и спокойствием.
— Извольте проследовать со мной в кабинет директора, — набравшись терпения, чтобы не ответить подзатыльником, сказал я.
— А я никуда с тобой не пойду! — с вызовом бросил подросток.
Все ребята, выбежавшие из гимназии, теперь остановились и с открытыми ртами смотрели на нас: на безбашенного ученика и на меня, пытающегося не сорваться, хотя настроение было теперь под стать тому, с каким я бил бандитов.
— И всё же вы со мной пойдёте. Если же продолжите тыкать, то я лично отправлюсь к вашему отцу и сообщу о неподобающем поведении. Но думаю, что сперва об этом нужно узнать директору.
— Моему отцу? — явно наигранно выдавливая из себя смешки и поглядывая за спину, туда, где собрались верные слушатели и, судя по всему, прихлебатели этого хулигана, произнёс подросток.
Я его бравадой не впечатлился. Можно хорохориться перед другими. Но у каждого отъявленного хулигана всегда есть очень строгий отец, который не гнушается распустить руки и решить все проблемы физическим воздействием.
Оттуда, собственно, и задиристость и хамоватость таких вот недорослей. Всё из недолюбленности ребенка.
Вот только здесь и сейчас решался вопрос о моём статусе, о том, смогу ли я вообще работать в этом учебном заведении.
— Вашбродь, — дёрнул меня за рукав Митрич, — ну умеете же вы на ровном месте горя хлебнуть… Оставьте господина.
Голос мужика почему-то был таким, будто он уже жалеет меня. Я быстро сообразил, почему у него такой вид: отец этого подростка — какой-то значимый человек.
«Сильно смеяться буду, если фамилия у парня окажется Самойлов», — промелькнуло в мыслях.
— А теперь слушай меня, — сказал я, перехватив парня за то ли куртку, то ли пиджак и подтянув поближе. — Слова сказаны тобой, слова сказаны мной. Я отступать не намерен: на кону моя репутация, если ты знаешь, что это такое. Так что-либо ты сейчас спокойно идёшь со мной к директору, либо я употреблю всё своё красноречие и опозорю тебя перед всеми твоими друзьями.
И вот теперь он не смог даже спрятаться за бравадой. На его лице, таком привыкшем к наглой вальяжности, теперь отчётливо виден был страх.
Подросток попробовал вырваться из моих цепких рук. Я крепче сжал его одежду. Держал одной рукой, поэтому казалось, что трепыхается не угловатый парнишка, а немой карась, выловленный из воды и взятый в цепкую руку рыбака, особо жадного до улова. Как же! Первая рыба за пять часов рыбалки!
— Своим сопротивлением ты ещё больше позоришь себя, — прошептал я.
Теперь мой тон звучал уже участливо: я показывал подростку, что мне небезразлично то, как он смотрится в глазах пяти человек, его сверстников. Подсказывал, что делать.
— Отпустите меня, господин учитель, я не убегу, — после некоторой паузы произнёс подросток.
Я чуть повернулся к мужику, который так и маячил рядом.
— Митрич, ты же знаешь, как найти коменданта пансиона? — тот лишь испуганно кивнул, и я продолжил: — Отнеси мои вещи и скажи ему, чтобы положил куда-нибудь. Я скоро приду.
Потом задумался. Столько уже проблем и сложностей вьётся вокруг меня, что не хотелось бы разочаровать единственного человека, который хоть чем мне помогает. Нужно Митричу отплатить за добро, пусть и такое, с оговорками и малодушием, в поисках материального поощрения, но все равно добро. Каждый способен дать лишь столько, сколько может. От души же!
— Ступайте вперёд, — сказал я, указывая подростку на дверь и отпуская его.
Тот, не оборачиваясь, сгорбившись, понуро побрёл по коридору.
Я же развернулся к мужику и сказал:
— Платить мне тебе нечем. Но я благодарен за то, что ты сделал для меня и за то, что ещё сделаешь. В моих вещах есть кошелёк, портмоне, бумажник — возьмёшь его.
— Так что взять, вашбродь? Кошелёк али пратамане, или этот… бумажник? — в радостном тоне спросил Митрич.
— Это всё одно и то же, — усмехнулся я.
Просто не знал, как в этом времени называется небольшая кожаная сумочка, скорее всего, приспособленная для мелких вещей и крупных купюр. Что-то мне подсказывает, что в самое ближайшее время мне в эту сумку-барсетку класть будет нечего.
А сама по себе сумка может стоить немало. И ведь пропьет же, наверняка, даже сегодня. И тут… Как накатило желание сделать так, как может сделать Митрич, — захотелось самому пропить!
«Вот же алкаш!» — подумал я, унимая доселе незнакомые чувства.
Понятно, почему я о таком товарище, как там меня… о Дьячкове, ничего не знал. Умный он, зараза, то есть я. Мог бы и след оставить в истории. Хотя и понимаю, что отнюдь не все знания вспомнил. Умный-то умный, но совершенный дурак по жизни. Спился, скутился, скурвился. А мне теперь расхлебывай.
  
— Премного благодарен, вашбродь. И енто… я… да только скажите, так и я… мы ж… с усердием и тщанием… — мужик даже растерялся в порыве благодарности.