Военный инженер Ермака. Книга 3 (СИ)

— Кум-Яхор, — прошептал Алып.
И он был прав. Его бы узнал даже в самой густой тьме. Его походку, его вкрадчивые движения, этот поворот головы…
Приплывший на лодке подошел к нему и они начали о чем-то разговаривать.
Арбалеты у нас и луки у вогулов уже готовы к стрельбе.
Выстрел…
Куда попали стрелы, в темноте оказалось непонятно, но обе фигуры свалились. Медленно, без звука.
  
Мы кинулись к ним.
Кум-Яхору стрела пробила висок, и он лежал бездыханный. Приплывший был еще жив, но один из вогулов добил его ножом. На вид ему было около сорока. Воина или охотника он не напоминал.
— Тымык, — назвал вогул его имя. — Наш рыбак.
С телом Кум-Яхора вогулы поступили жестоко — голова шамана несколькими ударами тяжелого ножа была отделена от тела, а затем спрятана в мешок.
— Торум-Пек велел привезти ее, — объяснил поведение вогулов Алып.
Наверное, хотел удостовериться, что второй раз не оживет, подумал я. В принципе, для этих мест вполне нормальные опасения.
— Надо уходить, — Митя прислушался к лесу. — Кучумовы татары близко. Услышат — беда будет.
Казаки быстро обыскали тела, но ничего не нашли. Шаманские амулеты решили не брать — ни к чему они, только проклятие на себя навести.
— К лодкам! — прошептал я. — Живо!
Обратный путь мы преодолели почти бегом. Страх погони гнал нас вперёд.
На берегу нас ждали наши лодки, спрятанные в камышах. Мы столкнули их в воду и налегли на вёсла. Они понесли нас по воде, как стрелы.
— Ну и ночка, — выдохнул Митя, когда несколько верст осталось позади.
Алып молчал, глядя на тёмную воду.
Скоро показался изгиб реки — за ним неподалеку становище вогулов. Лодки стали приближаться к берегу.
Вогулы, забрав голову бывшего шамана, высадились на берег и растворились в предрассветной мгле, а мы поплыли дальше, к Кашлыку. Первые лучи солнца окрасили небо в багровый цвет, и я невольно поёжился. Красная заря — к ветру, говорили казаки. Или к крови.
Федька тихо запел казачью песню, Митя подхватил. Я молчал, поглядывая по сторонам.
Солнце поднималось всё выше, разгоняя утренний туман. Затем впереди показались стены Кашлыка.
…Операция «возмездие» была завершена. Шаман получил по заслугам и не будет больше угрожать нам своими безумными методами ведения войны. Прибыв в Кашлык, я завалился спать. Проснувшись ближе к обеду (такое впечатление, что накопился недосып), я, как старший в диверсионной группе, пошел докладывать Ермаку, но он только рукой махнул — Алып ему все уже рассказал.
Шустрый у нас вогул! Но это хорошо! Лидерские качества в нем есть, и надо все-таки подумать о том, как привлекать к себе новых его соплеменников. А его сделать над ними старшим. Да, надо подумать над этим в спокойной обстановке.
Ну а пока что надо заниматься изготовлением стекла. Первый опыт у нас был положителен, но лишь отчасти — стекло сделали зеленоватым. Такое только для бутылок, но не для прицелов. Нам нужно попробовать найти другой песок.
Поэтому я, с согласия Прохора Лиходеева, собрал разведчиков в нашем остроге.
— Глядите, — я достал из холщового мешочка кусок стекла, мутно-зелёный, с пузырьками, — такое выходит из нашего песка. Видишь «зелень»? Это ржавчина в песке — железо. Из такого толку мало: свет даёт грязный, линзу не выберешь.
Один из разведчиков по привычке коснулся краешком ножа: нож скрипнул, стекло ответило глухим «цок».
— Стекло, — пробурчал он. — Настоящее.
— Мне нужно другое, — я поднял осколок к свету. — Хочу, чтоб было прозрачное. Без «зелени». Песок нужен особый: белый или светло-серый, мелкий, чтобы в руках как мука рассыпался. Не липкий, то есть без глины. В воду его кинешь — быстро осядет, воду не замутит.
Казаки переглянулись. У некоторых на лицах мелькнуло любопытство; одному даже смешно стало.
— Не золото ищем, а песок? Да его под ногами — хоть воз!
— Под ногами — всякий, — ответил я спокойно. — А нужен — правильный. С железом не годится: зелень в стекле будет, как болотная вода. С глиной — мутное, как кисель. Понимаете?
— Понимаем, — хмыкнул Федька, тот самый, с которым мы ходили охотиться на шамана, — белый да сыпучий.
— И ещё, — я провёл пальцем по ладони, — когда хороший песок на зуб берёшь, он должен «скрипеть». Тогда в нем есть кварц. А если язык грязнит, там глина. Глина нам враг.
— Где ж его возьмёшь, такого? — спросил Федька. — У нас берега — то глина, то тина. Все такие.
Ответ нашёлся сам собой. Вперед выступил долговязый казак с поломанным ухом.
— Максим, — протянул он, почесав переносицу, — может, зря скажу, но видел я место. Выше за четверть версты, в сосновом бору, там старица — вода застылая, а берег у неё подмытый. Под глиной — полоса светлая, аж глаза режет, как солнце в позёмку. Я подумал — мел. Может, твой песок это и есть?
Я почувствовал воодушевление. Неужели удача так близко?
— Принеси, — сказал я коротко. — Несколько пригоршней. Сейчас же.
— Схожу, — кивнул он и ушел.
— Смотрите еще, — сказал я и взял деревянную миску, налил в нее воды.
— Песок чистый — сразу ляжет, вода — чистая. Плохой — размутит, как настой из болотной травы.
Скоро вернулся ушедший казак с мокрым мешочком в руке. На рукаве прилипли белёсые крупинки, как мука, носки сапог серели.
— Вот, набрал, сколько мог. Там обрыв свежий, под глиной — это самое. Я пальцем ковырнул — сыплется.
Он вывернул мешочек на доску. Песок высыпался мягким, сухим шуршанием. Он был не желтоватый, не с зеленцой, нет — почти пепельный, с голубоватым отливом, и крупинка к крупинке — ровные, мелкие.
Я молча взял щепоть, растёр между пальцев. Он скрипел — тонко, стеклянно, едва слышно, и не налипал. Пальцы оставались сухими, без грязи. Ногтем провёл — отпечаток остался, как по муке.
— На зуб, — буркнул Федька, с интересом наблюдая, как я осторожно поднёс щепотку к губам. Песчинки хрустнули — тонко, холодно.
— Скрипит, — сказал я.
Это слово им было понятно, простое.
— Хорошо. Теперь вода.
Я насыпал горсть в миску, помешал пальцем. Поначалу вода чуть помутнела, но затем песок лёг плотным дном, а над ним осталась ясная, чистая водяная гладь. Я наклонил миску; вода стекла, как с гусиного пера, не оставив мутной плёнки.
— Вот это уже похоже, — с плохо скрываемой радостью произнес я. — Белый, мелкий, сухой. Вода — чистая. На зуб — скрипит. Если в нём и есть железо, то мало.
— Так ты сразу и скажи, что нашли золото, — ухмыльнулся Федька.
— Не золото, — улыбнулся я. — Но очень полезное. В бою может оказаться куда важнее золота.
За песком мы отправились на лодках — чтоб больше принести и не тащить на себе.
Когда нос лодки ткнулся в мокрый песок, перед нами действительно был обрыв — свежий, жёлто-бурый, как разрезанный каравай. Под глиной ровною лентой лежало то, ради чего мы вставали так рано: светлая, чистая полоса, будто кто-то высыпал муку на берег.
— Вот он, — тихо сказал я. — Наш. Отлично.
Мы работали быстро и тихо. Сыпали лопатами песок в мешки. Его, конечно, для линз и остального надо всего ничего, но пусть будет. Запас, как говорится, карман не тянет, тем более что опыта нет, придется экспериментировать, да и процент брака будет не большой, а очень большой. Песок есть не просит, в Кашлыке ему самое место.
Раз удача пришла — надо ее брать. Понятно, что песчаная отмель не исчезнет и не пропадет, не прокиснет и не испортится, но все же.
Но заняться производством стекла не успел — как только я появился в Кашлыке, меня позвал атаман.
Вернулись наши разведчики, отправленные к далекому улусу, в котором, по словам Якуб-бека, содержался плененный татарами сотник Иван Кольцо.
  
В избе был Ермак, я, Матвей Мещеряк, Прохор Лиходеев, и сами разведчики.
Степан Голован — высокий, жилистый казак с разрезанной в давней сече бровью. Второй — Игнат Левша, обычно острый на язык, но сейчас молчаливый, словно камень проглотил. Третий — Данила Угрюмый, оправдывающий прозвище: хмурый, с седеющей бородой. Последний — Фёдор Толмач — невысокий, с быстрыми глазами; он знал татарскую речь не хуже родной.