С чем вы смешиваете свои краски? (СИ)

— Завтра члены правительства с утра пойдут картины смотреть, — пояснил подполковник.
Та-а-ак… кажется, исторические события идут своим ходом. Точно! Разгром художников Хрущёв устроит первого декабря. И меня с ними под одну гребёнку? Впрочем, мы ещё посмотрим кто кого. В любом случае изменить я ничего не мог и меланхолично наблюдал в окно за пролетающими мимо улицами столицы.
Интересно будет поприсутствовать на знаковом событии. На самом деле юбилейная выставка МОСХ получилась скромной как по числу участников, так и по их уровню. На фоне грандиозных выставок предшествующих лет эта удивляла малым количеством представленных работ. По этой причине какого-то повышенного внимания к картинам со стороны москвичей не наблюдалось. Но мы всколыхнём это болото!
Машины припарковали возле здания Манежа, меня «под белы рученьки» взяли и повели. Дядя Вова по пути рассказывал то, что узнал ранее по телефону. Экспозиция выставки давно оформлена. Это я знал, сам посещал и видел. Для «всяких этих», кто успел на западном телевидении засветиться, выделяют помещение на втором этаже, в бывшем буфете. Кстати, нас по лестнице обгоняли резвые парни, несущие холсты с живописными работами как раз в ту сторону.
И почти сразу мы встретили кого-то из подручных товарища полковника.
— Первый зал — экспозиция студии Белютина, второй зал с картинами других художников, в третьем зале скульптуры Эрнста Неизвестного и отгорожена зона для Саши Увахина, — отчитался он.
К третьему залу мы и направились. Про отгороженную зону помощник явно пошутил. Это был какой-то стенд наподобие ширмы, стоящий у стены. Грязный, между прочим. То есть получалось, что зрители войдут в этот не слишком большой зал и сразу увидят этот стенд (мои работы будут за ним). Далее по помещению расставят скульптуры. Пока они были сдвинуты к стенам и рабочие заносили какие-то кубы для экспонатов. Посетители зала должны дойти до середины, после оглянуться и увидеть мою работу в своеобразном закутке.
— Темно, — сообразил я. — Нужны софиты, подсветка.
Размер стены, выделенный для моего творчества, меня вполне устраивал, а вот грязная ширма — нет.
У Эрнста Неизвестного возникли схожие проблемы. Постаменты не выдерживали критики. Скульптор ходил вокруг этих кубов, переворачивал, пытаясь найти более-менее чистые стороны. В группе помощников я заметил знакомое лицо Леонида Рабичева, с которым познакомился на выставке в Доме учителя, и поздоровался с ним.
— Нужно закрасить белилами, — первым сориентировался Леонид насчёт грязных кубов.
Кто-то из парней сорвался с места и куда-то ушёл.
— Стенд тоже покрасить, — скомандовал я.
Владимир Петрович отправился звонить, чтобы раздобыть для меня софиты, провода, если понадобятся таковые, и белила с кистью. Пока решались эти вопросы, я пошёл посмотреть, что вообще выставляется. В втором зале представляли свои полотна Владимир Янкилевский, Юрий Соболев и Юло Соостер. Краем уха я услышал, что это не студийцы Белютина, а друзья Эрнста Неизвестного, решившие поддержать его. Подразумевалось, что скульптуры, далёкие по сюжету от социалистического реализма, на фоне работ эпического экспрессионизма будут смотреться в тему.
Владимир Янкилевский казался из всей творческой братии самым молодым, зато представлял самые большие картины, включая здоровенный шестиметровый пентаптих из пяти огромных картин. Называлась эта его работа «Атомная станция» [3]. Из материалов — картон, масло. Своеобразное видение автором того, как преобразуется атом в энергию. С точки зрения человека двадцать первого века, нормальная работа для украшения интерьера цветовым пятном, не имеющая особого смысла. А если учесть, что изначально Эрнст Неизвестный хотел привлечь художников для декорирования холлов здания Физического института, то этой работе там самое место.
У Юло Соостера меня привлекла картина «Глаз яйцо». Это был тромплей — иллюзия трёхмерного пространства в изображении. Края формы яйца будто сделаны из металла и в целом создавалось впечатление оптической иллюзии. Казалось, что следующая оболочка внутри внешней вот-вот моргнёт, за ней другая и так далее.
 
Определённая мультимедийность в работах Соостера и Янкилевского присутствовала, и я решил посмотреть, в какой тематике другие полотна экспозиции.
В самом первом зале рабочие под руководством кого-то из художников развешивали работы из той студии, что выставлялась на Большой Коммунистической. Леонид Рабичев рассказывал про летнее путешествие по Волге на арендованном пароходе. Похоже, это были картины с того пленэра. Вполне узнаваемые пейзажи, но, блин, большинство в технике экспрессионизма и постимпрессионизма! Куда там Хрущёву разобраться с такими нюансами. Это я Ван Гога от Сезана отличу, а здесь же все «непризнанные гении».
Буду объективным, смотрелось всё ярко и колоритно. А то, что у некоторых художников присутствовала в полотнах обратная перспектива, так это вообще мелочи. Безусловно, это было изобразительное искусство, так называемое торжество выразительности, когда натуральность отходит на второй план, уступая место сюрреализму, символизму и откровенному виженари-арту.
Я ходил, смотрел работы и всё больше убеждался, что, несмотря на выставку на Большой Коммунистической, а после показа по телевидению Европы и США, эти картины не имели шанса стать заметными событиями в художественной или политической жизни страны. Таковыми их сделают стечение обстоятельств и Хрущёв.
Пришёл Алексей, позвал меня обратно в третий зал. Оказывается, там уже покрасили ширму-стенд и кубы-подставки для Неизвестного. Эрнст Неизвестный мне лично комплименты решил высказать. Первую часть триптиха уже закрепили и на неё смогли полюбоваться немногочисленные зрители. Позже кто-то обмолвился, что автору всего одиннадцать лет, и на меня захотели посмотреть живьём.
Пришлось устраивать перед публикой импровизированное выступление, рассказав, о чём моя работа.
Большие «дяди» из того первого зала набились в третий, мешая выставлять Эрнсту Неизвестному скульптуры. Мой триптих никак нельзя было причислить к тому самому социалистическому реализму, что был на первом этаже. Натуральность (Да ещё какая! Особенно дед!) присутствовала, но сам ракурс и подача не имели аналогов, что вызвало небывалый ажиотаж среди художников. Ну, ребятки, в будущем да при помощи компьютерной графики такие штучки можно закрутить, что вам и не снилось.
Сейчас же на мои работы взирали со смешанными чувствами. Ещё бы! Это вам не постимпрессионизм! У меня всё необычно, начиная с сюжета и заканчивая ракурсом. И в то же время классическая живопись с её цветопередачей присутствует в полной мере.
— Почему мне хочется выкинуть все свои холсты?
— Новое поколение.
— Так держать, пионер! — послышалось со стороны.
Рабочие продолжили свои дела. Картины закрепили и занялись подсветкой. Одного софита явно не хватило.
— Нужно ещё один закрепить на стенде, — прикинул я.
— Ещё один софит на клипсе, — дал кому-то распоряжение Алексей. — И ламп запасных две штуки. Вдруг перегорит в неподходящий момент?
Вот что значит человек провёл много времени в художественном институте! Все нюансы дела знает и предусматривает заранее.
— Саша, отправить тебя домой? Здесь и без нас справятся, — вскоре подошёл дядя Вова.
— Нетушки! — возмутился я. — Любопытно же!
Вообще-то самое интересное началось ближе к полуночи. Я глазам своим не поверил, когда в зал вошла сама Фурцева, за ней несколько «ответственных товарищей». Чуть позже подошёл Серов с художником Герасимовым и ещё кто-то. Молча всё осмотрели. Ничего не комментировали, не морщились. Оценили, как успевают оформлять выставку, и удалились.
 
— Мазуров, Ильичёв, Аджубей, — тихо сообщил мне Алексей о тех личностях, кого я не узнал.
— Вот, а вы говорили домой-домой, — попенял я дяде Вове. — Видели, какие люди приходили?
— Сашка, схлопочешь ты у меня, — покачал он головой. — Закончили или ещё подождём?