Сделка с собой (CB)
Коул тем временем, — не иначе как насмотревшись вдоволь, — медленно повел ладонью по внутренней стороне моего бедра от колена вверх. Дождался от меня короткого резкого вдоха и задержал руку на ноге, не прикасаясь.
— Можешь не сдерживаться, тут хорошая звукоизоляция.
В его словах не было ни иронии, ни провокации.
Просто он… понимал.
Я тяжело и медленно сглотнула, потому что губы вдруг пересохли, а он опустился на пол перед кроватью.
Потому что он так хотел и планировал это. Потому что его замыслы должны были быть реализованы даже с учетом корректировок, внесенных обстоятельствами.
От этого упорства могло бы стать почти что жутко, но прямо сейчас меня гораздо больше беспокоило другое — от этого немыслимого, намеренно растягиваемого им желания начала тяжелеть грудь, и футболка уже откровенно мешала.
Дин коснулся губами другого моего бедра, — тепло, сухо, мучительно целомудренно. Повел ими выше, фактически повторяя то же, что делал с другой ногой.
А потом мне пришлось вцепиться пальцами в покрывало и едва ли не до крови прикусить губу, потому что первое ощущение от прикосновения его языка оказалось запредельным.
Он же только сильнее надавил на мои бедра, пресекая саму мысль о попытке свести колени, и начал двигаться — медленно, чувственно, с безусловным знанием дела.
Новая волна жара затопила тело и разум, и совсем немного потребовалось, чтобы я в первый раз по-настоящему выгнулась под ним — отчаянно, бесстыдно, так, что невозможно было истолковать двояко.
Дин удержал. Снова не позволил мне ни сместиться, ни закрыться, и просто продолжил.
В том состоянии, от которого он пытался избавить меня, чувства обострялись втрое, а голову заволакивало густым и мягким туманом. И правда не было больше ни стыда, ни недовольства, ни мысли о том, насколько все это дико и неправильно, — только мои короткие влажные стоны, его почти что до слез идеальные ласки, ощущение того, что он продолжит держать, что бы ни произошло.
После очередного, особенно удачного прикосновения, я почти вскрикнула, потянулась к нему, сама не зная зачем, — чтобы все-таки прервать или просто прикоснуться, — и он сместился немного ниже, толкнулся в меня кончиком языка.
— Дин! — я вскрикнула придушенно, почти испуганно.
Не потому что это было уже неприемлемо, а потому что мне… было мало.
Он не обратил внимания, даже бровью не повел, но сделал это еще раз, а потом еще, и еще.
— Коул, мать твою… — уши заложило, я уже едва ли понимала, на каком свете нахожусь, но сумела различить в своем голосе испуганные интонации.
В этот раз я не была скована ни наручниками, ни обязательствами, но именно теперь от моего даже минимального контроля камня на камне не осталось.
Дин поднял голову, — очевидно, среагировал именно на эту интонацию.
Так и не ответив, по-прежнему в полной тишине подался навстречу, и я с поразительной готовностью сжала его бедра ногами.
Ощущение его члена в себе, — горячего и твердого, — вышибло из груди последний воздух, а он быстро поцеловал меня в шею, прежде чем начать двигаться.
Футболку, которую я так и не сняла, оставила как последний рубеж, — или просто не смела разжать стиснувшие покрывало пальцы, — нам только мешала, и Дин стянул ее с меня так резко, что затрещала ткань.
Больше никаких преград не осталось. Мы впервые делали это лицом к лицу, и я видела, как его потемневший взгляд заволакивает, как подрагивают его губы.
Ему хотелось до одури: меня, выместить собственную злость, запомнить, как я признала и позволила ему утвердить свою власть. Много всего…
Он двигался идеально сильно. Так, что я окончательно потеряла равновесие, и мне осталось только хвататься за него, позволяя даже не брать, а вбиваться в меня отчаянно жестко, — до новых стонов, до дрожащих рук, до пустой и восхитительной темноты в душе и перед глазами.
Глава 16
К черту!
Любой, хотя бы отчасти пребывающий в здравом уме и твердой памяти коп почувствовал бы себя на моём месте неуютно. Лежать абсолютно голой в постели, в конспиративной квартире одной из самых влиятельных в городе мафиозных группировок… По всем канонам и законам жанра это не могло и не должно было закончиться хорошо.
И всё же мне было спокойно.
Я чувствовала себя опустошённой, неспособной пошевелиться, но парадоксальным образом довольной. В голове не осталось мыслей, а в душе чувств, и за это Коула, наверное, стоило бы поблагодарить, но я не стала.
Отдышавшись, он все-таки сходил в гостиную за виски, и теперь я уже сделала пару глотков без опасения, что меня может повести даже от крошечной дозы алкоголя.
— Лучше? — Дин вытянулся на боку рядом, поставив свой стакан на простынь.
— Немного, — я ответила честно, но повторила его позу, пользуясь возможность прикрыть грудь локтем. — Тебе следовало стать психотерапевтом.
— Боюсь, за такие методы меня бы быстро лишили лицензии, — он дёрнул уголками губ и сделал небольшой глоток.
Только теперь я заметила, что у него усталые глаза, как будто он точно так же, как и я, спал мало и урывками.
Сейчас между нами не были нервозности, и можно было просто спросить:
— Зачем ты отправил Пита за мной следить?
— Потому что догадывался, что так будет.
— Ты ведь понимаешь, как плохо это звучит?
Дин хмыкнул, отпил ещё, а потом перекатился на спину, отставив виски на прикроватную тумбу.
— Думаешь, мои люди стреляли в тебя, чтобы Пит мог спасти? Слишком пафосно, детектив. А главное, бессмысленно.
— Это был бы неплохой вариант. Хотя бы просто по скверности твоего характера, — я тоже переставила стакан и перекатилась на живот, чтобы лучше видеть лицо Коула.
Правильнее было бы оставаться строго в деловых рамках, — сколь бы абсурдно это ни звучало в предложенной ситуации. И всё же я задала ещё один, самый неправильный из всех возможных вопросов:
— Как ты оказался во всем этом?
Уже в процессе безумной охоты за ним я была вынуждена отдать должное и его уму, и чувства юмора, и дипломатичности, и умению достигать поставленных целей. Он имел всё необходимое, чтобы построить блестящую и вполне законную карьеру.
И всё же Дин Коул жил так, как жил, а таких людей, как он, не принято и опасно было спрашивать о подобном.
Должно быть, поэтому он ответил не сразу. Сначала повернул голову и скользнул по мне нечитаемым взглядом.
— Я полагал, что на меня есть целое досье.
— Есть, — я дёрнула плечом, не считая нужным отрицать очевидное. — Но оно ничего не объясняет.
Меня интересовали не сухие факты из его биографии, и он это прекрасно понимал.
Понимал, и мог бы просто послать меня вместе с моей вопиющей бестактностью к чёрту, но вместо этого положил тёплую ладонь мне на спину между лопаток.
— Потому что в тот момент, когда мне представилась возможность выбраться с улицы, я понял одну важную вещь: никто никогда и ничем не поможет. Знаешь, кем была моя мать?
Его мать торговала собой на углу между пятой и восьмой улицами, и что бы ни происходило между нами, я не считала себя вправе озвучивать подобное.
Дин хмыкнул, оценив это.
— Меня несколько раз забирали в приют. Потом возвращали. Однажды, когда её сутенёр её избил, я сам прибежал к копам. Кажется, мне было тринадцать. Догадываешься, что они сделали?
Язык вдруг стал тяжёлым и прилип к нему, но я заставила себя ответить:
— Ничего.
Это был не вопрос и не догадка, но я сама на это напросилась.
Дин кивнул и погладил меня кончиками пальцев, успокаивая.
— Она потом долго лечилась, мы сидели фактически без денег, потому что того, что мог так или иначе заработать я, категорически не хватало, — он продолжил ровно и даже доброжелательно, без намёка на эмоции, которые могли вызвать такие воспоминания. — Тогда же я начал лучше учиться, потому что понял: они ничего не сделают. Ни копы, ни так называемая система социальной поддержки. Она была… неплохим человеком. Не пила, не торчала, не сбывала всякую дрянь и не травила клиентов. Просто ей в свое время не повезло.