Я говорю нет!

– Мисс де Сор, я не имею к празднику ни малейшего отношения.
– Не может быть! Никаких наград к окончанию школы?
– Все свои награды я давно получила.
– А как же декламации? Вы ведь будете что-нибудь декламировать?
При всей невинности этих слов, как и прежде сопровождавшихся мягкой лестью, реакция на них последовала неожиданная. Лицо Эмили вспыхнуло. Несчастная Франсин, уже успевшая рассердить Албана Морриса, благодаря очередному вмешательству коварного случая преуспела и с Эмили.
  
– Кто вам сказал?! – вскричала она. – Признавайтесь сейчас же!
– Никто мне ничего не говорил! – жалобно воскликнула Франсин.
– Никто вам не говорил, как меня оскорбили?
– Нет, конечно! Мисс Браун, кто посмел бы вас оскорбить?
У мужчины обида иногда выражается в молчании, у женщины – никогда! Внезапно вспомнив о прошлых обидах благодаря невольной оплошности вежливой соученицы, Эмили проявила поразительную непоследовательность – воззвала к сочувствию Франсин!
– Вы не поверите! Мне запретили декламировать – мне, лучшей ученице школы! Нет, это случилось не сегодня, а месяц назад, когда мы обсуждали приготовления к празднику. Мисс Лэд спросила, выбрала ли я отрывок для декламации. Я ответила: «Не только выбрала, но уже выучила!» «И что же это?» – «Сцена с кинжалом из «Макбета». И тут все взвыли – по-другому не назовешь! – буквально взвыли от негодования. Мужской монолог и, что еще хуже, монолог убийцы, продекламированный воспитанницей мисс Лэд перед родителями и опекунами! Такой вот они выбрали тон в общении со мной. Я стояла как скала! Сцена с кинжалом – или ничего! В результате – ничего! Оскорбление для Шекспира и оскорбление для меня! До сих пор… до сих пор переживаю это унижение. Ради театра я была готова пожертвовать всем. Если бы мисс Лэд отнеслась ко мне по-человечески, знаете, что бы я сделала? Сыграла бы Макбета в костюме. Просто послушайте и посудите сами! Я начинаю с ужасающей пустотой в глазах и с громким стоном: «Что вижу пред собой я? Кинжал…»
Эмили декламировала, стоя лицом к деревьям, и вдруг запнулась, позабыла про Макбета и вновь стала сама собой: щеки вспыхнули, глаза сердито сверкнули.
– Извините, память меня подвела – схожу за книгой! – И она быстрым шагом направилась к школе.
Удивленная Франсин посмотрела на деревья и обнаружила там эксцентричного учителя рисования, который поспешил ретироваться, как и Эмили.
Может, ему тоже нравится сцена с кинжалом? И он пожелал услышать декламацию, не обнаруживая своего присутствия? Тогда почему Эмили, которая отнюдь не страдала от неуверенности в своих силах, покинула сад, едва его заметила? Франсин прислушалась к своей интуиции. Вывод вызвал у нее ехидную усмешку, и тут на лужайке появилась Сесилия – прелестное создание в широкополой соломенной шляпе и в белом платье с букетиком на груди.
– В классной комнате ужасно жарко, – пояснила она, – и девочки так злятся из-за репетиции, что мне пришлось удрать! Надеюсь, вы позавтракали, мисс де Сор. Чем вы здесь занимались совсем одна?
– Сделала интересное открытие, – ответила Франсин.
– Прямо у нас в саду? Что бы это могло быть?
– Учитель рисования, моя дорогая, влюблен в Эмили! Вероятно, ей до него дела нет. Или же я невольно помешала их свиданию.
На завтрак Сесилия вдоволь отведала своего любимого блюда – яичницы-болтуньи на сливочном масле. Теперь она пребывала в отличном настроении, и ее тянуло пококетничать даже без присутствия мужчин, которых нужно очаровывать.
– В нашей школе нельзя обсуждать дела любовные, – пояснила она, пряча лицо за веером. – Кроме того, если это дойдет ушей мисс Лэд, бедный мистер Моррис лишится места.
– Разве это не правда? – настаивала Франсин.
– Может, и правда, моя дорогая, наверняка никто не знает. Эмили ни словечка об этом не говорит. Мистер Моррис тоже хранит свою тайну. Иногда мы видим, какие он бросает на нее взгляды, и делаем выводы.
– По пути сюда вы встретили Эмили?
– Да, и она молча прошла мимо.
– Наверное, думала про мистера Морриса.
Сесилия покачала головой.
– Скорее про новую жизнь, которая ее ждет! Боюсь, теперь она жалеет, что доверяла мне свои надежды и планы. Она вчера вам не говорила, что ее ждет после окончания школы?
– Сказала, что вы были к ней очень добры и сильно помогли. Полагаю, я услышала бы куда больше, если бы не уснула. Чем она собирается заняться?
– Поселится в унылом доме далеко на севере и будет жить с одними стариками, – ответила Сесилия. – Ей придется писать и переводить для великого ученого, который изучает таинственные надписи – вроде бы их называют иероглифами, – обнаруженными среди руин в Центральной Америке. Франсин, нечего тут смеяться! Эмили вот тоже принялась шутить. «Я согласна на любую должность, кроме гувернантки, – заявила она. – Если мне придется учить детей, им можно только посочувствовать!» Бедняжка умоляла найти ей честный способ заработка. Что я могла поделать? Пришлось писать папе. Он – член парламента, и все, кто ищут места, полагают, что он обязан их устраивать. Так вышло, что его старинный друг, некий сэр Джервис Редвуд, подыскивал секретаря. Сэр Джервис сторонник того, чтобы женщины соперничали за работу с мужчинами, поэтому решил дать шанс женской особи, как он выразился. Ужасно, правда? К тому же мисс Лэд говорит, что так выражаться – некультурно. Папа ответил, что не знает подходящей леди, которую мог бы рекомендовать. Получив мое письмо про Эмили, он написал ему снова. Тем временем сэр Джервис отклонил две кандидатуры – обе были пожилыми леди.
– Не хотел брать старушек? – ехидно осведомилась Франсин.
– У него могли быть свои причины, моя дорогая. Папа прислал мне выдержку из его письма. Я сильно разозлилась и, вероятно, поэтому запомнила ее слово в слово: «В доме живут четверо стариков, и пятый нам ни к чему! Молодежь нас взбодрит. Если подругу вашей дочери устраивают условия и она не обременена возлюбленным, я пришлю за ней в середине лета, когда начнутся каникулы». Грубо и эгоистично, не находите? Впрочем, Эмили со мной не согласилась. Она приняла предложение, к великому удивлению и огорчению ее тетушки. И вот, когда настало время, бедняжка Эмили внутренне содрогается от такой перспективы, хотя ни за что этого не признает.
– Весьма вероятно, – кивнула Франсин без тени сочувствия. – Расскажите, какие старики там живут?
– Во-первых, сам мистер Джервис, ему исполнилось семьдесят. Во-вторых, его сестра – ей под восемьдесят. Следующий – слуга, мистер Рук, ему хорошо за шестьдесят. И наконец жена слуги, которая считает себя молодой, ведь ей слегка за сорок. Вот и все домочадцы. Миссис Рук приезжает сегодня, чтобы сопровождать Эмили в дороге, и я вовсе не уверена, что Эмили она понравится.
– Наверное, у нее дурной характер?
– Не совсем. Скорее она странная и взбалмошная. Дело в том, что миссис Рук пришлось нелегко. Раньше они с мужем держали гостиницу в деревне, рядом с нашим парком – дома мы все про них знаем. Конечно, мне их очень жаль! Куда вы смотрите, Франсин?
Не питая ни малейшего интереса к мистеру и миссис Рук, Франсин принялась разглядывать прелестное личико своей соученицы, выискивая недостатки. Она уже обнаружила, что глаза расставлены слишком широко, а подбородок маловат и слегка безволен.
– Восхищаюсь вашей прекрасной кожей, моя дорогая, – ответила она невозмутимо. – Так почему вам жаль супругов Рук?
Сесилия улыбнулась и продолжила рассказ.
– На старости лет им пришлось пойти в услужение из-за несчастья, в котором они совершенно не виноваты. Постояльцев не стало, и мистер Рук разорился. Гостиница приобрела дурную славу, причем самым ужасным образом: там произошло убийство.
  
– Убийство?! – вскричала Франсин. – О, как интересно! Что же вы раньше молчали, невыносимая девчонка?
– Как-то и не подумала, – кротко ответила Сесилия.
– Продолжайте! Вы были дома, когда это произошло?
– Нет, в школе.
– Надеюсь, газеты вы видели?