Семя скошенных трав (СИ)
В причальной нише стоит маленькая экспедиционная субмарина; вряд ли она может нести больше десяти пассажиров, но аккумуляторы и запас прочности рассчитывали на длинные и глубокие рейсы.
— Вот он, транспорт! — говорит Лэнга самым счастливым тоном и гладит нос субмарины, ласково, как гладят живое. — Интересно, этот малёк несёт торпеды?
— Лэнга, уймись, — говорю я, невольно улыбаясь. — Нам не нужны торпеды, нам нужен катер.
— Катер нужен? Вот тебе катер! Вот тебе батискафы! Вот тебе глубинные исследовательские зонды! — упоённо говорит Лэнга, оглаживая борта техники, как бока дельфинов. — Нам бы ещё торпедоносец — и штиль бы лёг в моей душе.
— Нет тут торпед, — говорю я. — Никто не собирался вести военные действия в самом океане: никому это было не выгодно. Океан слишком ценен. Давай лучше посмотрим, можно ли запустить воздуховоды и насосы — и что тут можно сделать с освещением. Наверное, энергоблок в ангаре ещё цел?
— Торпед нет… — огорчается Лэнга и идёт вдоль ряда батискафов, висящих в воде, как поплавки. — Ладно, ладно… Ты мне лучше вот что скажи, брат… а почему большой рыбки нет?
— А ты уверен, что большая была? — спрашиваю я, удивившись. — Может, база была недоукомплектована. Или большая была в океане, когда началась бойня?
— Недоукомплектована… — бормочет Лэнга, рассматривая воду в причальном блоке. — Может, конечно, и недоукомплектована… А тогда вот это… что вот это такое?
Он встаёт на четвереньки, чтобы дотянуться до воды — и вытаскивает из неё что-то, похожее на длинную тёмную водоросль. Я нагибаюсь и свечу фонариком: это пластиковый шнур, привязанный к швартовочному кольцу. Шнур позеленел, покрылся склизким налётом всяческой океанской живности — но она не мешает рассмотреть несколько крупных узлов, в которые он завязан.
— Что за?.. — Лэнга стирает зелень. — Я подумал, что это записка, а это… Что это за глупость, Лоцман?
Я беру шнур у него из рук.
— Это не глупость, Парус, — говорю, рассматривая узлы. — Это и вправду записка. Только на Хыро такие узлы никто не вяжет. Это девчачьи секретики с Атолла.
— Что?! — поражается Лэнга.
— Есть такое забавное течение в узелковом письме, — объясняю я. — Девчачьи секретики. Довольно древняя забава. Когда-то в незапамятные времена девочки с юга оставляли такие записочки Хэталь и духам вод. Всякие смешные пустяки, про дружбу какого-нибудь симпатичного мальчика, про радугу, про то, чтобы белёк родился здоровым… Их вязали к сваям пирса или к каким-нибудь торчащим штуковинам на дне. Это очень простые знаки, совсем простые узелки, видишь?
— Угу, — Лэнга мотает мокрой гривой. — Великая премудрость… Никогда не слышал. Вот зачем нужны лингвисты: чтобы помнить о письменных столетних пустяках.
— Меня всегда интересовала древняя письменность, — говорю я. — И фольклор. А письмо оставил мой коллега. Лингвист или историк.
— А почему не нормальные узлы? — спрашивает Лэнга.
— Перестраховался, — говорю я. — Теоретически о современных узлах могут знать люди. А об этих секретиках — точно нет. Это — важная и ценная информация.
— Можешь прочесть? — спрашивает Лэнга, резко меняя тон.
— Могу. «Я, барракуда и мальки идём туда, где ветер. Ты же, брат, знай: мы ждём».
— Это шифр? — спрашивает Лэнга и трёт нос. — Я понял только, что — ждут помощи. А остальное можешь расшифровать? Мальки — это дети?
— Мальки — это дети, — говорю я. — Почти не сомневаюсь. Этот «я» — герой, который попытался их спасти в последний момент. Что такое «барракуда» — я не знаю. Может, чьё-нибудь детское прозвище? Или тотем? Или… хищная рыба, нападает из засады… может, намёк на профессию, на военных или… да это и не важно. Важнее — «туда, где ветер». Станция генетиков на мысе Ветров, а? Та, которую нам тоже отдали, если я верно понял Бэрея.
Лэнга глядит на меня.
— Как думаешь, Лоцман, — говорит он, пытаясь скрыть привычной хмуростью отчаянную надежду, — мы ещё не опоздали?
— Ну что я могу сказать… Это было очень давно.
Лэнга фыркает, будто хочет помешать ноздрям закрыться.
— Неважно, неважно. Мы их найдём, если они живы.
Если.
Наше любимое слово последнего времени.
Мы обшариваем ангар вдоль и поперёк. Заменяем и заливаем аккумуляторы катера. Потом сидим на причале для «крупной рыбки», освещённом его бортовыми огнями. Думаем.
— Катер заправлен, — говорит Лэнга. — И ещё горючка есть. Можно его отсюда вывести запросто. Я посмотрел по базе данных: этот мыс Ветров — в полусотне линий отсюда, доплыть, не вдыхая. Мы с тобой могли бы посмотреть, Лоцман — обернулись бы до вечера.
— Разумно, — говорю я. Скептически. — А в это время маленький братец Бэрей и наши сёстры со станции гадают, что с нами стряслось: съел нас тут лучехват или мы на мину напоролись. Нет, Парус, нам надо подниматься на поверхность, предупредить и тогда уже… — и вдруг меня осеняет. — А ты проверял связь?
— Я не знаю здешнюю кодировку, — говорит Лэнга, но его глаза блестят особым блеском. — Да и неважно. Подберём. Ты прав.
Мы оба снова поднимаемся на борт катера. У меня тяжелеет зоб, когда я вижу, как под пальцами Лэнги оживают приборные панели: будто мы на пирсе у Каменной Нерпы — и из воды показалась милая дельфинья морда. Живой катер на мёртвой станции — я ловлю себя на том, что тоже глажу обшивку рубки, как кожу доброго зверя. Воздух-свет-тепло — это всё внушает надежду, будто катер — наш выживший друг.
У Лэнги другой подход — пилоту полагается говорить с техникой на её языке, а не предаваться рефлексиям и сантиментам. Он расположился в капитанском кресле так уверенно, будто всю жизнь водил не истребители, а экспедиционные катера — и углубился в течения и волны, несущие информацию.
Я узнаю по звуку позывной к Шеду — Лэнга прошёлся по всем основным волнам. Нам отвечает мёртвое и тупое гудение космической пустоты, перемежаемое только мелким сухим треском помех. Лэнга звал зря. Я понимаю: руки сами потянулись — но всё равно зря. Нестерпимо слышать этот вой безжизненного космоса на том течении, которое должно бы доносить живые голоса нашего несчастного дома.
Но Лэнга тут же поправился — и начинает искать островки жизни под небесами Океана Второго:
— Океан, отзовись. Говорит база на Медузьем полуострове. Братья-сёстры, говорит Лэнга из Хыро, пилот Армады. Отзовитесь, если вы меня слышите…
Океан трещит и свистит. Мне кажется, что я слышу щебет дельфинов и низкое пение кита-кальмаробоя. Впрочем, мы и впрямь слышим их всех — китов, дельфинов, кальмаров, акул и орок — запустив все акустические системы катера, сонар и радиопоиск… «дельфинье ухо»… «ухо кашалота»… «наше ухо»… но никакого следа шедми не найти. Радиоэфир полон кодированными сообщениями людей; между их передачами на миг всплывает и тут же тонет нить чужой музыки: шаря по всем диапазонам, Лэнга случайно поймал открытую волну. Музыкальный клочок жалит Лэнгу в ухо, словно щупальце медузы-волосатки; мой брат раздражённо трясёт головой, выключает радио.
— Люди забили радиоэфир насмерть, — говорит он раздражённо, снова переключаясь на акустический поиск — и в этот миг в писке и треске океана нам мерещатся те самые звонкие точные щелчки, которые мы так хотели услышать.
Автомат для дальнего пеленга.
Звук, который не спутаешь ни с чем — имитация щелчков подводной речи:
— …тебе, брат!.. …ный остров, нашла подвод… …мной — дети… ждём на…
— Сестрёнка! — кричит Лэнга в ответ. — Где ты? Координаты? Я не слышу!
Автомат-передатчик переводит его слова в щелчки — волны несут звук широким веером, увеличивая наши шансы услышать ответ.
Сестрёнка, потерянная где-то в дальнем далеке, отзывается рядом цифр. Расстояние и океан растворяют часть их, но кроме цифр мы выхватываем из треска и шелеста океана слово «Серебряный».
И переглядываемся.
Древний код закрытой, засекреченной базы.
— Где-где?! — вопит Лэнга что есть силы, будто громкость крика может повлиять на чёткость передачи.