Тот Город (СИ)

– Вы к кому?
– Здравствуйте, – сказала Ося. – Я тут жила раньше, до войны.
– Мы получили по ордеру, – быстро проговорила женщина, скручивая низ фартука в тоненькую трубочку. – Мы ещё до войны получили по ордеру. Всё по закону.
– Я не из-за комнаты, – сказала Ося. – Я просто хотела бы спросить у вас, если можно. Мы с мужем потеряли друг друга во время войны. Это наш последний общий адрес. Может быть, он тоже заходил сюда или писал? Меня зовут Ярмошевская Ольга Станиславовна. Никто мной не интересовался?
– Никто не приходил, – смягчившись, ответила женщина. – С тридцать девятого году тут живём, не приходил никто, и писем никаких не было.
– Ещё один вопрос, если позволите, – сказала Ося. – Я художник, когда я уезжала из Ленинграда, я спрятала свои работы в тайнике на печке, вы не знаете, случайно, что с ними стало?
Женщина внимательно посмотрела на Осю, посторонилась, сказала: «Проходите, пожалуйста». Ося вошла, женщина вдруг бухнулась ей в ноги, забормотала: «Спасибо тебе, милая, спасибо тебе, родная».
– Что вы, – испугалась Ося, поднимая её.
– Повиниться хочу, – сказала женщина, утирая фартуком слёзы. – Нашли мы тайник твой, в сорок втором нашли. Там на печке хлеба было три сухих горбушки, мы на них две недели прожили, тюрю я сыну делала. А картинами мы печку топили. Которые сожгли, которые поменяли. Кабы не картины твои, не тайник, не выжил бы сын у меня.
– На что поменяли? – спросила Ося.
– Известно на что, на хлеб.
Ося молчала, не зная, что сказать, женщина повторила:
– Прости, Христа ради.
– Там ещё альбом был, с фотографиями, – напомнила Ося. – Маленький такой.
– На два яйца выменяла, – сказала женщина, испуганно глядя на Осю. – Человек один сюда ездил, всю блокаду ездил, не знаю уж, как добирался. Продукты на фотографии старые менял и на картины. Я картины-то сначала все хотела ему отдать за хлеб, а он посмотрел и говорит, это, мол, неизвестно, кто такие, за них за все и одного яйца жалко. Потом ещё посмотрел, сказал, что интересно всё ж таки, взял две штуки. Ещё два яйца мне дал. Потом уговорила я его, ещё две взял, яиц не дал, правда, только хлеба пайку. Ты уж не сердись. Я за тебя всю войну молилась.
– Я не сержусь. Спасибо, – сказала Ося и медленно пошла вниз по лестнице, но, спустившись на пару ступеней, остановилась, спросила:
– Аржановы всё ещё живут здесь?
– Аржановы-то? Колька на войне погиб, отец в блокаду помер, только мать осталась, совсем старая, ничего не соображает.
– А Свиридовы? – цепляясь за последнюю соломинку, спросила Ося. – Анна Васильевна?
– Молодые все замуж повыходили, а старуха здесь. Кликнуть её?
– Если можно.
Женщина ушла вглубь коридора, вернулась через две минуты с соседкой. Соседка вспомнила Осю сразу, это было удивительно. Иногда, глядя на себя в зеркало, Ося не была уверена, что Яник её узнает. А соседка узнала, обняла, заплакала, позвала Осю в комнату, налила чаю, достала вазочку с конфетами, спросила:
– Оттуда?
– Оттуда, – подтвердила Ося.
– Выжила, значит.
– Выжила.
– А мужик твой где?
– Не знаю. Вы когда его в последний раз видели?
– Тогда же, когда и ты, – удивилась соседка. – Когда его в воронок вели.
– И писем никаких не было? Ему или мне?
– Не припомню, – сказала соседка. – Воды много утекло, даже если что и было, в блокаду всё пожгли.
Ося допила чай, встала.
– Колька-то, слыхала? До майора дослужился, до Польши дошёл, – сказала соседка. – В Польше убило его, в сорок четвёртом. Жалко. Хороший парень был, шебутной, а хороший. Так и не женился, поломала ты ему жизнь, сердце разбила. А мои обе, что на него зарились, замужем. У Нинки сын, у Верки уже двое. А ты сейчас где живёшь?
– Далеко, – сказала Ося. – Ну, я пойду.
– Хочешь, поживи у меня, – предложила соседка. – Веселее будет. Я на пенсии, скучно одной.
Ося заколебалась, сказала:
– Я не смогу платить много.
– Рази я тебя для денег зову? – обиделась соседка. – Я тебя для души зову. Сколько есть, столько и дашь. А не можешь, так и вовсе не давай.
 
– Хорошо, – сказала Ося. – Я тогда на вокзал съезжу, чемодан заберу.
Выйдя из парадного, она прислонилась к стене, закрыла глаза. Чуда не случилось, но это ничего значит, отступать нельзя, нужно искать дальше.
На вокзале в справочном бюро ей сказали, что Куницын Пётр Андреевич, 1932 года рождения, в Ленинграде не проживает. Тарновский Ян Витольдович, 1905 года рождения, также не проживает. Единственный в Ленинграде Куницын Андрей Петрович проживал на Гороховой и был двадцать пятого года рождения. Двадцать пятый год рождения Осе не подходил. Она забрала чемодан и поехала к соседке.
Утром, едва проснувшись, Ося отправилась в районный отдел милиции получать паспорт. Вернувшись домой, она попросила у соседки ручку, чернила и бумагу и написала заявление о пересмотре дела и полной реабилитации, своей и Яника. Оба заявления она отнесла в прокуратуру и лично отдала дежурному прокурору. Тот заверил Осю, что заявления непременно рассмотрят и непременно решат положительно. При этом он всё время поддакивал ей, всё время кивал головой с тяжёлой, выдвинутой вперёд нижней челюстью, напоминая Осе Щелкунчика из виденного ещё в детстве балета.
– Где и как я могу разузнать о судьбе мужа? – спросила Ося.
– Вас вызовут в течение месяца, – пообещал он, – и ответят на все ваши вопросы.
Всю следующую неделю Ося провела в райисполкоме, в райсовете, в прокуратуре, в гороно, пытаясь найти хоть какой-нибудь след Пети. Домой она возвращалась только ночевать к вящему неудовольствию соседки, жаловавшейся, что от Оси нет никакого веселья. Было ясно, что надо искать жильё. Ося отправилась в райисполком, предъявила справку об освобождении, предъявила новый, хрустящий от свежести паспорт.
– Что ж, поставим вас в очередь, – сказала сотрудница, с интересом разглядывая Осю.
– Сколько мне придётся ждать?
– Я вас в льготную очередь запишу, года два, не больше.
– Где я должна жить эти два года? – осведомилась Ося.
– Где вы сейчас живёте?
– У случайных знакомых.
– Попробуйте снять комнату. А почему вы непременно хотите жить в Ленинграде? – полюбопытствовала женщина.
– А почему вы хотите в нём жить? – спросила Ося.
Женщина оторопела, видимо, не ожидала такого ответа, потом улыбнулась снисходительно, сказала:
– Я здесь родилась.
– И я здесь родилась, – сказала Ося. – Родилась, училась, вышла замуж, работала. Здесь похоронены моя мать, мои бабушка и дедушка. Отсюда меня забрали неизвестно за что семнадцать лет назад. Мне повезло, редкое счастье, мне позволили вернуться в мой родной город, но, оказывается, этого недостаточно, оказывается, мне ещё должны разрешить в нём жить.
Женщина вскочила, налила стакан воды, испуганно протянула Осе.
– Извините, – тихо попросила Ося. – Извините меня, пожалуйста.
– Это вы меня извините, я не должна была так спрашивать, – сказала женщина. – Приходите через три-четыре недели, я посмотрю, что можно сделать. Я… извините меня.
  
3
 
Чтобы удовлетворить ненасытное соседкино любопытство, Ося рассказала ей про Петю. Анна Васильевна выслушала с интересом, Петю пожалела, Татьяну Дмитриевну обругала, потом всплакнула, сказала: «Господи, горя-то сколько вокруг», – и затихла. Ося поставила свою раскладушку, отправилась в кухню умываться и чистить зубы. Когда она вернулась, соседка, в ночной рубашке, с длинной седой косой, заплетённой на ночь, стояла на коленях у комода и лихорадочно выкидывала из него вещи. От Осиных вопросов она отмахнулась. Покончив с нижним ящиком, принялась за средний, но только в самом верхнем нашла то, что искала, – старую, довоенную фотографию, на которой две молодые женщины улыбались в объектив на фоне огромного плаката «Да здравствует Первое мая».