Тот Город (СИ)

– На дворе ночь, – сказала Ося, – до города час ходьбы, и идёт дождь. Я могу переночевать в бараке?
– Не разрешается, – скучным голосом сказал дежурный.
– В таком случае я буду ночевать здесь, – решила Ося, присев на лавку и развязывая узел.
– Эй, ты чего? – прикрикнул дежурный. – Тимошенко, ну-ка выведи её.
– Пройдёмте, гражданка, – неловко сказал солдат охраны в новенькой, не обмятой шинели, старясь не встречаться с Осей взглядом.
– Я никуда не пойду до утра, – упрямо сказала Ося. – Мне некуда идти.
Дежурный выругался, рявкнул:
– Тимошенко, я кому сказал!
Солдатик подошёл поближе, попросил:
– Пройдёмте, пожалуйста.
Осе сделалось его жалко, она встала и вышла из барака.
На улице было промозгло и сыро. Ося решила вернуться в театр. Даже если сторож её не пустит, можно спрятаться от ветра и дождя в портике. В темноте, по мокрой дороге и с тяжёлым узлом она тащилась долго, до театра добралась уже за полночь, подёргала дверь – та была заперта. Она обошла здание кругом, заметила проблески света в окне бутафорской на втором этаже, подобрала с земли маленький камушек, бросила. Камушек стукнул по раме, свет мгновенно исчез. Ося бросила ещё один камушек, подождала, пока скрипнуло, открываясь, окно, сказала негромко:
– Витас, это я, Ольга. Ты можешь меня впустить?
– У меня нет ключей, – ответил знакомый голос. – Сторож меня запирает. Что ты здесь делаешь?
– Меня освободили, – сказала Ося, – и выгнали из лагеря.
– Я сейчас, – сказал он. Ося услышала лёгкий скрип, потом что-то глухо стукнулось о землю.
– Идём ко мне на квартиру, – сказал он, вынырнув из темноты и взяв Осю за руку. – Идём скорее, ты вся дрожишь.
– Что ты делал в театре?
– Потом, – сказал он. – Потом.
Двигаясь в темноте быстро и уверенно, как кошка, задами и переулками он вывел Осю на окраину города, зашёл во двор большого двухэтажного дома. В самом углу двора стояло приземистое неуклюжее строение. Распахнув неплотно прикрытую дверь, Урбанас велел:
– Заходи, сейчас я зажгу свет.
Через пару минут вспыхнула керосиновая лампа, Ося осмотрелась. В крошечной, два на три, комнатке стоял грубый деревянный топчан и маленькая тумбочка. В углу притулилась печка-буржуйка, чёрная труба шла от неё по стене, через потолок, к окну. На буржуйке стоял старый закопчённый чайник. Больше в комнате ничего не было.
Витас сбегал во двор, вернулся с полным чайником и охапкой поленьев, затопил печку, велел Осе:
– Переодевайся в сухое, – и снова вышел.
Вернулся он через четверть часа, принёс немного чая в бумажке, две пайки хлеба и полстакана клюквы.
– Где ты всё это раздобыл ночью? – удивилась Ося.
Он не ответил, вынул из тумбочки две кружки, разлил чай, протянул Осе хлеб. Ося отхлебнула, он спросил:
– Что, совсем тебя отпустили?
Ося достала из кармана телогрейки справку, поднесла поближе к лампе, прочитала вслух:
 
СПРАВКА
 
Настоящая выдана отделом кадров Ухтижемлага НКВД Ярмошевской Ольге Станиславовне, 1910 г. рожд., уроженке гор. Ленинграда, в том, что она по отбытии меры наказания (судима по делу НКВД СССР 5.10.1937 г. сроком на 10 лет л/св.) освобождена 26.05.1948 г. в соответствии с приказом МВД СССР, МГБ СССР и Генерального прокурора СССР от 24.06.46 г. Оставлена на работе по вольному найму с прикреплением к производству Ухтижемлага до окончания срока ссылки. Данная справка видом на жительство служить не может. При утере не возобновляется.
 
– Страшно? – спросил он. – Страшно, – призналась Ося. – Мне тоже было страшно. Первую неделю я в парке на лавочке спал, не мог никого видеть. Потом привык, койку в общежитии получил, но там ещё хуже, чем в лагере, я начал жильё искать, и вот – нашёл.
Он обвёл взглядом сарай, усмехнулся:
– Теперь ты понимаешь, почему я часто ночую в театре?
– Так трудно найти жильё? – спросила Ося.
– Не трудно – невозможно. Особенно мужчинам. Пока лето – ты можешь жить здесь, но до зимы непременно надо найти комнату.
 
– А как её искать?
– Спроси в театре, может быть, кто-то знает, или слышал, или сам может сдать. Попроси Акинского написать ходатайство, сходи в горисполком, оставь заявление с просьбой предоставить жильё. Но это вряд ли поможет. Мне не помогло. Я плачу сторожу полсотни в месяц, и он разрешает мне ночевать в театре.
– Сколько тебе ещё осталось? – спросила Ося. Они были знакомы полтора года, работали вместе почти ежедневно, много разговаривали, и всё же она не знала про него почти ничего. В ответ на расспросы он либо отшучивался, либо тут же переводил разговор. А сейчас вдруг ответил, сказал:
– Вечность. У меня вечное поселение.
– За что?
– За то, что в тридцать девятом году имел неосторожность не радоваться, когда Красная армия вошла в Вильнюс, – сказал он с глухим литовским акцентом.
Ося уже давно заметила: когда он волновался, в его правильной красивой речи вдруг проступал тяжёлый прибалтийский акцент.
– У тебя кто-нибудь остался в Литве? – спросила она.
– Близких – никого. Ни в Литве, ни на всём белом свете, – ответил он, и Ося не решилась дальше расспрашивать.
– Согрелась? – спросил он. – Тогда ложись спать. Подушки только нет, я унёс её в театр.
– А ты?
– Я на полу лягу, мне не привыкать.
Зная по опыту, что его не переупрямить, Ося вытянулась на топчане, укрылась телогрейкой. Урбанас отодвинул тумбочку, смёл в сторону землю, поднял деревянную крышку, засунул в образовавшую дыру руку и вытащил небольшой фанерный чемоданчик. Заметив, что Ося смотрит на него, пояснил смущённо:
– Иначе нельзя, стащат.
Из чемоданчика он вытащил старые ватные штаны, постелил на пол, подложил под голову ушанку и прикрутил фитиль.
– Странно, – сказала Ося в темноте. – Столько раз я представляла себе своё освобождение, но никогда не думала, что оно будет таким… абсурдным.
Он засмеялся.
– Ты чего? – спросила Ося.
– Здорово ты сказала, – захлёбываясь смехом, едва выговорил он. – Меня освободили и выгнали из лагеря.
Осе тоже стало смешно, и полчаса они хохотали, не в силах остановиться, всё время повторяя один другому: «Меня освободили и выгнали из лагеря».
Через неделю общими стараниями Осе нашли жильё. Старуха, работавшая уборщицей в библиотеке на первом этаже театра, согласилась сдать ей угол. Отгороженный с двух сторон стенами, с третьей – печкой, а с четвёртой – ситцевой занавеской в цветочек, угол был почти комнатой. Старуха жила одна, Осе не надоедала, даже подарила ей старую дырявую кастрюлю, которую Витас запаял.
Урбанас приходил к ней почти каждый день, то колол старухе дрова, выторговывая пару полешек для Оси, то белил печку, то менял прогнивший кусок венца. Кончив работать, он садился пить чай, вступал с Осей в сложные философские споры о природе искусства, об отношениях индивидуума и общества. Он вдруг разговорился, и ему было что рассказать.
Его отец, заведующий валютным отделом Вильнюсского коммерческого банка, послал сына в Германию изучать банковское дело, но Витас, мечтавший стать скульптором или архитектором, из Германии перебрался сначала в Париж, потом – в Вену, где и поступил на архитектурный факультет Венской высшей технической школы. В декабре тридцать девятого года студентом третьего курса он приехал домой на рождественские каникулы. Уехать обратно в Вену он уже не смог, а в июне сорокового его арестовали, дали пять лет и отправили в лагерь. Долгое время он не знал, что стало с семьёй – отцом, матерью и двумя младшими сёстрами. В сорок пятом году, когда в лагерь прибыл новый этап, наполовину состоявший из «лесных братьев», Витас обнаружил среди них знакомого, бывшего одноклассника. Одноклассник, влюблённый в сестру Витаса, рассказал, что всю семью отправили на поселение в устье Лены, в спецколхоз «Арктика», что отец умер ещё по дороге, а мать и младшая сестра – в первую же зиму. Средняя сестра, та, в которую был влюблён одноклассник, оставшись одна, написала жениху прощальное письмо и ушла в тундру, что с ней стало – никому неизвестно. Витас сказал однокласснику спасибо, отдал ему свой хлебный паёк, а на следующее утро в бутафорской вскрыл себе вены. Спас его Акинский. Николай Петрович не задал ни единого вопроса, но объяснил Витасу, что, если декорации к «Хозяйке гостиницы» не будут готовы вовремя и спектакль провалится, труппу могут расформировать. Витас перевязал руки обрезками костюмного кроя и принялся за работу. По окончании срока его освободили, заменив ссылку пожизненным поселением в Ухте с разрешением удаляться от города не более чем на двадцать километров.