Брак по расчету

Я объясняю им свой план, и мы решаем судьбу каждого предмета одежды, пока не застреваем на последнем.
– А с этим что делать? – спрашивает Сесиль.
– Хочешь сказать, с этим трупом? – уточняет моя мать, разглядывая легкую шубу из шиншиллы.
– Обязательно показывать ее тоже? – умоляюще спрашиваю я, надеясь, что они скажут «нет» и похлопают меня по плечу.
– «Ну конечно! Эту шубу надевала прабабушка леди Ваттелаппески на встрече с царицей Александрой Романовой!» – передразнивает Сесиль визгливый голос Дельфины.
Я удрученно смотрю на шубу.
– Отложим, может, что-то и придумаем.
  
44
 
Эшфорд
 
На вечер, как и на любое благотворительное мероприятие, приходят все приглашенные. Не дай бог, обвинят отсутствующих в скупости и корысти. Нет, все готовы раскошелиться ради звания «Самый щедрый меценат сезона» – особенно те, кому нужно загладить произведенное впечатление на скучных вечерах и неприятных ужинах.
Моя мать сидит за столом матрон благотворительного фонда «Юнион Джек» и внимательно следит, чтобы все присутствующие делали минимальный взнос, чтобы считаться социально приемлемыми.
Многим может показаться смешным, но уровень напряжения физически ощутим. В частности, семьи, исторически соперничающие друг с другом, будут воевать до последнего фунта стерлингов, чтобы защитить честь своей фамилии.
Показ мод очень нравится женщинам, в частности, женщинам определенного возраста, у которых есть возможность показать на подиуме наряды, надетые на то или иное знаменательное событие.
Мужчинам же менее приятно видеть тела вышеупомянутых женщин, напоминающие мешки с картошкой, которые выхаживают и покачиваются с грациозностью землетрясений.
– Каждый год я говорю, что это последний раз и я больше сюда не приду, а потом неизвестно каким образом на следующий год я снова оказываюсь здесь с чековой книжкой в руках. Нужно как-то разорвать этот порочный круг, – жалуется Харринг, один за другим глотая бокалы обычного, а не винтажного шампанского (так как это же благотворительный вечер, нельзя же пить за здоровье, чокаясь бокалами элитного напитка, – какая пощечина бедности).
– Ты это мне говоришь? С матерью, которая находится во главе благотворительной организации, мне тут место забронировано пожизненно. Я уже какое-то время подумываю снова записаться в армию, только чтобы меня отсюда отозвали.
– Она втянула сюда и Джемму?
– Это было неизбежно. Каждая женщина из высшего общества должна внести свой вклад в организацию мероприятия. Кстати, этот вечер организовывала именно Джемма. Видишь мою маму вон там? Она изо всех сил пытается не поддаться панической атаке. Признаться, я чувствую себя спокойно и уверенно. Джемма не может не справиться! Этот показ настолько банален, что даже я мог бы его организовать: взять одежду старушек, натянуть ее на них же при помощи вазелина и пары булавок, включить подборку музыки тысяча девятьсот восемьдесят второго года – и бам! – вытолкнуть их всех на подиум, одну за другой, надеясь, что от всех этих покачиваний и вышагиваний ни у кого вставная челюсть не выпадет или бедренный протез не расшатается.
– Бедные старушки, дай им хоть немного порадоваться последней славе.
Свет гаснет, остается лишь освещенный круг для выхода моделей.
Включается музыка: тот самый сборник, как и ожидалось.
На экране появляется фото леди Дэнбери на церемонии вручения кубка Уимблдона в 1983 году, как она пожимает руку Макинрою.
Я скептично приподнимаю бровь: леди Дэнбери сейчас больше похожа на водонагреватель – так по какому же закону геометрии она сможет надеть то платьице на фото 1983 года?
Не знаю, смотреть или отвернуться. Как в фильме ужасов: так и тянет зажмуриться, но неодолимый инстинкт заставляет держать глаза открытыми – чистый мазохизм.
Неожиданно музыка меняется, и из динамиков гремит голос Леди Гаги, а сам зал наполняется дымом – даже у нас с Харрингом в университетской комнате так не бывало.
Я поворачиваюсь к диджею и думаю, что по окончании вечера ему предстоит не самая приятная четверть часа.
  
Тут Харринг изо всех сил толкает меня локтем в грудь и резко дергает за рукав:
– Черт, смотри! Смотри! – и указывает на подиум.
Это Дэнбери, да – точнее, ее девятнадцатилетняя внучка. И платье на ней мало чем напоминает то самое с церемонии вручения кубка Уимблдона ее бабушкой: его укоротили, а у жакета оторвали рукава.
Комната погружается в полнейшую тишину: женщины от шока, а мужчины, наоборот, похоже, вышли из состояния нейровегетативной комы, в которой пребывали еще минуту назад.
Следом выходит двадцатилетняя племянница лорда Перри в полной форме для гольфа своей тети, но обновленной. Тетю, кстати, я бы ни за что не хотел увидеть в этих шортах ни на поле, ни вне его. Но племянницу встречают восторженные аплодисменты. Харринг, к примеру, все руки отбил.
Одна за другой на подиум выходят дочери, внучки и правнучки всех этих дряхлых развалин, присутствующих в зале, в нарядах, отданных на благотворительность, только укороченных и ушитых.
Дамы превратились в молчаливые восковые статуи, но мужчины еще никогда не выглядели столь оживленными. И настолько готовыми заполнять свои чековые книжки. Сидящие рядом Харринг и Сэмюэль устроили импровизированное жюри, и при каждом выходе модели поднимают вверх лист бумаги с оценками.
Даже его высочество лорд Невилл с самого начала показа не переставая хлопает в ладоши.
Мужчины будут вечно благодарны Джемме, но не хотел бы я оказаться на ее месте, когда мы вернемся домой.
Возможно, по воле провидения я стану вдовцом.
Показ почти закончен, но тут на подиум выходит последняя девушка: на ней огромные солнечные очки из тех, что носили звезды шестидесятых годов, и короткая белая шубка из шиншиллы. Когда она доходит до конца подиума, с озорным видом расстегивает пояс, показывая, что под верхней одеждой почти ничего нет: только полупрозрачное кружевное боди песочного цвета и длинное жемчужное ожерелье ниже талии.
– Кто-это-та-кая? – по слогам едва слышно произносит Харринг, комкая в руках лист с оценками.
– Моя… – я даже не могу это произнести, – жена.
И точно в подтверждение моих страхов она поворачивается, снимает очки и спускает шубку с плеч.
Это Джемма.
Я почти слышу, как стул моей матери опрокидывается и она падает на пол в обмороке.
Когда Джемма наконец исчезает за занавесом, в зале темнеет.
Я почти уверен, что, когда это манто надела прабабушка леди Антонии, на встречу с царицей Александрой в далеком 1911 году, на ней под мехом было одежды побольше.
– Кто-то там наверху тебя очень любит, Паркер, – замечает Харринг, все еще выбитый из колеи этим показом.
– Не сомневаюсь, – ошеломленно отвечаю я.
Следующим утром Денби напоминает ад на земле.
– Я не стану сидеть и смотреть, как позорят имя Паркеров! – кричит моя мать, подгоняя слуг, которые выносят целую вереницу чемоданов. – Еду в Бат! – продолжает она, а я с безразличным видом наблюдаю за ней с порога.
– Тебе не кажется, что ты немного перегибаешь палку? – интересуюсь я.
– Перегибаю палку? Твоя жена искромсала исторические наряды самых значимых представителей высшего общества и сама прошлась по подиуму полуголой, а перегибаю палку я?!
– На мой взгляд, ты преувеличиваешь, – пожимаю плечами я и вхожу в дом.
– Ты женился на ненормальной, притащил в дом ее нелепую семью, и этот замок теперь напоминает цирк, а твоя жена только и делает, что ставит нас в неловкое положение! Я говорю тебе четко и ясно: в своем уме осталась только я! Если тебя устраивает, что тебя постоянно унижают и ты уже превратился в посмешище высшего общества, продолжай в том же духе, ну а я не стану смотреть, как тонет этот корабль!
Ее монолог меня практически не трогает.
– Возможно, ты упускаешь одну деталь: я тебя не удерживаю, всего лишь высказываю мнение о твоей реакции. Это был просто благотворительный показ мод, а не запуск межконтинентальной баллистической ракеты. Если хочешь ехать в Бат – езжай, я полностью поддерживаю это решение.