Долгая ночь (СИ)
Я не думала тогда о невозможном. Я не думала о магии, о запретном, о принципах и аксиомах, — мне просто было очень нужно, чтобы это работало.
Может быть, я даже молилась, не помню. Имя Полуночи казалось мне тогда ругательным, и я не знала точных слов, которыми обращаются к Ночи или Луне; и всё равно в той моей работе было куда больше шаманства, чем инженерии.
Наверное, поэтому всё и получилось. Потому что дуракам везёт; потому что, если бы я остановилась хоть на секунду, если бы я осмелилась думать, — я бы ни за что не решилась. Но тогда я криво накромсала в тигель олово, с какой-то мрачной решимостью высыпала формовочный песок в углубление на снегу и выбирала из коробки целые закрепки негнущимися от мороза пальцами.
Но с тех пор-то я поумнела! И сделала не один десяток новых версий: заменила олово на медь, выровняла камни, поправила углы и переписала слова. В конце концов, я носила его шесть лет, и все шесть лет эти дуги были у меня перед глазами; а ещё — кому лучше меня знать, каково это, когда он действует?
Может быть, Ламба профессионал и ворон, но что-то же я могу понять и сама. В конце концов, это же наука! А то началось тоже мне: «пришла Бездна», «тянуло вниз»…
Я раскрыла методичку, — а потом захлопнула её, дошла до арденовой комнаты и постучала.
— Ммм? — он казался взъерошенным, был в одних штанах, а часть знаков на теле сияли.
— Арден, — решительно сказала я, — расскажи мне про твоё место.
— Моё место?..
— Да.
— Ну ладно, — он пожал плечами, как будто я не задала только что один из самых неприличных вопросов среди двоедушников. — Заходи, сейчас я только закончу…
Я закрыла за собой дверь и устроилась на ковре, наблюдая, как Арден сосредоточенно доплетает сложную и бессмысленную на вид сеть чар. Знаки на коже легко отзывались на прикосновение, а иногда, кажется, даже на взгляд; пальцы быстро-быстро перебирали воздух, — казалось, он не чаровал даже, а играл на невидимом органе. Слова выходили у Ардена легко и естественно, будто изначальный язык был ему роднее обычного.
— …чтобы корень горя был вырван до самого рубежа дна… чтобы всё его тело обратилось в молчаливый прах, кроме одного семени… и это семя нашло сердце своего создателя, и там проросло.
Прищурившись, я могла видеть, как полупрозрачные нити чар висят в воздухе волшебным, дышащим кружевом, мерцая голубоватыми искрами защитных смыслов и искажённым перламутром отражений. Знаки цеплялись друг за друга, переплетаясь, сливаясь, и светящиеся линии на коже тянулись к ним, делая Ардена продолжением его колдовства.
Он осмотрел критично создание, а потом махнул рукой:
— Так.
Чары, вспыхнув, развеялись. И только тогда я заметила на столе раскрытую мятую тетрадь с какими-то записями, — видимо, студенческие упражнения.
— Красиво, — очарованно сказала я.
— Двенадцать минут, — недовольно возразил Арден, кивнув на часы, — а надо бы восемь. Так что ты хотела? Про моё место?
Я кивнула, всё-таки почувствовав неловкость.
Но Арден никак не укорил и даже не стал шутить:
— Хорошо.
lxiii
Когда колдуны впервые попадают на материк, они часто оказываются шокированы разнузданностью и невоздержанностью местных. Лунные порой гуляют, лёгкие и одетые исключительно в струящийся газ и перья, а затем забывают своё тело на газоне, отправившись заглядывать в глаза парковых статуй; двоедушники обнюхивают друг друга при встрече, обращаются на улице и склонны к «разврату».
Даже в Огице, где местные правила вынуждают народы подстраиваться друг под друга, чопорные колдуны иногда осеняют себя знамением и переходят на другую сторону улицы. «У вас нет ничего святого», передразнивала Ливи свою матушку, которая так и не смогла жить в суете и грязи города.
Не знаю, что насчёт святости, но понятие интимного у нас, конечно, есть. Просто это не тело, — что толку заматывать его в тряпки и беречь от глаз, если периодически обрастаешь шерстью?
Совсем другое дело — твоё место.
Так получается, что об этом не принято говорить. Все знают, что оно есть у каждого двоедушника; но рассказывать неловко, неудобно, и только родители упоминают что-то такое расплывчато незадолго перед Охотой. Мама называла своё «точкой покоя» и говорила о небе, о ветре, о свободе и чувстве маяка; папа гудел неразборчиво: бежим за зверем.
Дети, конечно, шепчутся, — но то глупые разговоры. Арса, моя школьная подруга, которая потом поймает выдру, говорила, будто твоё место — это, дескать, обязательно вывернутый шар, как будто зверь живёт в огромном мыльном пузыре. А Медара говорила, что вместо луны там должен быть прекрасный бездонный глаз с ресницами-копьями, и если он сочится кровью — значит, Полуночь тобой недовольна.
Своё место рисуют на картинах, — в школе мы ездили в районный музей, где занудная экскурсовод водила нас среди пасторальных пейзажей и удушающе-ярких утопий, рассказывая что-то об «авторском видении» и «откровенности». В соседнем зале выставляли погодные артефакты, и я сбежала туда при первой же возможности. На уроках литературы о своём месте говорили через призму художественных приёмов: оно, мол, помогает автору глубже раскрыть душевные состояния персонажей, и между местом и этапом жизни героя нужно видеть внутреннюю рифму.
Не знаю, что там с рифмами, но у меня самой со своим местом не было ни глубоких отношений, ни какой-то особой связи. Прикрыв глаза, — или просто расслабившись, — я могла видеть, как ласка сонно зевает, уцепившись коготками в тусклую кору поваленного дерева. Когда-то это дерево было дубом, но давно о том позабыло; кора высохла и подгнила; ствол трухлявый, с вздёрнутых в небо корней свисают комья земли, и из них и мшистой мелкой зелени пробиваются неуверенные ростки.
Зимой они все умирают.
Иногда, по весне, когда что-то внутри свиристит и мечтает о тепле, ласка гуляет по стволу туда-сюда. И тогда можно заметить, отчего дерево упало: там, где ствол когда-то тянулся ввысь — чёрные обугленные следы.
Когда я оборачиваюсь, я оказываюсь там же, в безжалостном мёртвом тумане, под которым не видно земли. Там некуда бежать и нечего разглядывать. Там нет ни мыльных пузырей, ни глаз Полуночи, ни шелеста ветра, ни звуков реки, — ничего; пока ласка буянит, я сижу в тишине, обняв колени руками, а кора болезненно впивается в кожу ягодиц.
Если бы меня попросили представить там страшное, я бы не смогла. Если бы меня попросили придумать, как будет, если в моё место придёт Бездна, я бы сказала: туман сгустился, и ничего не стало. И, по правде, это не звучало бы трагедией.
Опушка с большим дубом, молодые ивы над рекой, ландыши — в моём месте они не могли бы поместиться.
Что, если в этом и дело?
— Лису нравится разное, — сказал Арден, подгребая меня к себе. Кажется, ему было всё равно, о чём говорить, и насколько тема неприлична: дали бы полапать. — Это во многом вопрос настроения. Но мне нравится думать, что моё место устроено как-нибудь наоборот.
Я нахмурилась.
— Наоборот?
— Было бы скучно, если бы там работала обычная физика, да ведь? Лис любит гоняться за солнечными зайчиками и жевать их и грызёт местную радугу. Ещё копает в том месте, куда она падает, и если копать достаточно долго, то там что-нибудь находится. Как-то раз мы нашли челоческий череп, а потом — бутылку ликёра, а потом — соломенную куколку. Это каждый раз очень весело.
Арден говорил мне это на ухо, и его дыхание щекотало кожу.
— А вот если бы ты рисовал карты, — не отставала я, — что бы там было?
— Туз, король, дама, валет и десятка, — не задумываясь, ответил Арден. — Флэш-рояль!
— Тьфу на тебя! — я пихнула его в бок локтём. — Я серьёзно!
Он насупился:
— Не знаю.
— Вот смотри, — я вывернулась из его рук, перелистнула бумаги на столе, вытащила чистый мятый лист и вручила Ардену его и карандаш. — Рисуй!