Долгая ночь (СИ)

— Извини, извини. Извини. Извини, я…
Я потёрла запястье, повращала кистью, мотнула головой: не важно.
— Прости, прости…
— Тебе что-то снилось, — неуверенно сказала я. — Что-то плохое.
Он нахмурился и соврал:
— Не помню.
И улыбнулся, старательно растягивая губы.
— Хочешь, будь лисой? Тебе же лучше лисой?
Он так и улыбался, как придурок, и жрал меня глазами, даже не моргая.
— Арден?
— А? Всё в порядке. Извини.
— Ты говорил слова, — мягко сказала я, — может быть, стоит…
— Ага. Да.
Арден потряс головой, как вылезшая из воды собака, выскользнул из-под одеяла, нашарил на столе ручку и дорисовал на пальцах черты отменяющих знаков. Руки у него тряслись, и все движения были рваные, дёрганые, будто он оказался заперт в звере и пытался вспомнить, как управлять из него своим телом.
— Я имела в виду, что лиса…
— Всё нормально. Прости. Я тебя разбудил?
Я уклончиво повела плечами.
Он вздохнул, забрался обратно под одеяло, свернулся так, чтобы упереться носом куда-то мне в бок.
— Это просто сон, — мягко сказала я, гладя его по голове, — просто сон. Ничего этого не было. Это всё ненастоящее.
— Не уходи, — едва слышно попросил Арден.
— Это просто сон, — повторила я.
Он плакал — тихо и молча, только мучительно искривляя губы. Я приобняла его за плечи, почесала за ухом и сделала вид, что не замечаю.
  
lxi
 
— Это был просто звиздец, — жизнерадостно рассказывала Става, сидя на подоконнике и болтая ногами. — Такая жуть!
Она улыбалась и размахивала из стороны в сторону своими дурацкими косичками. На ней была выцветшая больничная роба и яркие полосатые гетры.
— Меня как будто пытались запихать в Бездну! Ну, — она сморщила нос, — по крайней мере, примерно так рисуют Бездну в детских книжках. Всё стрёмное, скелетюги и уууу!
— «Скелетюги»?
— Ну такие, с рогами. И крылышками! Из косточек. Вы что, не читали ту серию детских детективов, там ещё такой красный силуэт лисы на обложке? В первом томе про гроб на колёсиках, потом про чёрную руку, потом про кровавые цифры… я обожала их в детстве!
Тонкая женщина с пепельными кудрями, — её называли странным именем Силини-Ёми, произнося его с некоторым подобострастием, — слушала всю эту ерунду, чуть склонив голову. Страшно недовольный квадратный Брас ощутимо скрипел зубами. Матильда на эту встречу не явилась, зато из угла хмуро моргала незнакомая тучная сова; мастер Ламба зарылся с головой в принесённые с собой чертежи, — торчали только удлинённые полы мятого пиджака.
— Вызвать Комиссию, да и всё, — ворчал Брас. — И пусть они там… своими методами…
— Ну, прекратите уже, — нахмурилась Селени-Ёми и снова очаровательно улыбнулась. — Става, дорогая. Расскажите, вы видели этих… «скелетюг»?
— Нет, — с готовностью отозвалась Става и показала Брасу язык. — Я ж не больная!
— Нет, конечно, нет. А что вы видели?
Она засопела:
— Да ничего особо и не видела.
— Постарайтесь что-нибудь вспомнить. Важны любые детали, догадки, переживания… это очень помогло бы мастеру Ламбе разобраться в происходящем.
Судя по гневному выражению задницы, Ламбе было наплевать на какую-то там интроспекцию и какие-то там душевные терзания случайных жертв эксперимента. Есть ведь цифры, что ещё нужно?
Става заболтала ногами интенсивнее. Её бравада казалась напускной, лицо всё ещё было бледным, впалым, а от глаз расходилась паутиной сеточка лопнувших сосудов. Безразличный медик заявил Силини-Ёми: «делайте, что хотите», но нацепил на запястье Ставе массивный артефакт, который отмечал каждый удар сердца перемигиванием камней и едва слышным противным писком.
Собственно, мы и сидели в рекреации между больничными палатами. В резиденции было своё отделение, пустое, стерильно-чистое на вид и очень странное: я привыкла к лазаретам, в которых на сотню коек приходится пара медицинских кабинетов, а здесь были только многочисленные операционные, огромная реанимация, морг и ровно две палаты, называемые изолятором. В крошечном холле между ними стояла разномастная мебель, явно собранная из разных комнат, кадка с тщедушным уродливым плющом и телевизор, зато вид из окна был прекрасный, — на разлапистые заснеженные ёлки.
 
— Я ничего такого уж не видела, — пожала плечами Става. — Ну, так, чтоб глазами. Но в моём лесу… в общем, Липка была недовольна.
— Липка?..
— Так зовут мою ласку.
— И «ваш лес», это, нужно думать?..
Става вздохнула.
— Мой лес. Я представляю так своё место, как смешанный лес, первая половина дня, начало лета, когда отцветают ландыши. У Липки есть там любимые места, опушка с большим дубом, молодые ивы над рекой. Ну, всякое такое. И это было, ну… как будто туда пришла Бездна. И леса не стало.
Ламба на мгновение замер, потом мотнул головой и снова углубился в расчёты. А вот сова заинтересовалась: склонила голову, переплела толстые узловатые пальцы. Как все совы, она была немножко странная: замотанная в вязаную шаль, низенькая, полная, она казалась одновременно доброй бабушкой и хтоническим чудовищем.
— Как это ощущалось?
— Это было очень больно, — поморщилась Става. — Полное говно. Мастер Аперет сказал, я чуть не сдохла, да? Ну вот.
— А что ваш зверь? — шуршаще спросила сова.
— Её тянуло вниз и выворачивало. В общем… не понравилось.
Силини-Ёми нахмурилась и быстрым взглядом выстрелила в Браса, заставив того замолчать. А сова вдруг улыбнулась:
— Спасибо, Става. Отдыхай.
Не знаю, кто додумался включить меня в рабочую группу, — это явно был не мастер Ламба, который продолжал чудесным образом сочетать в своих оценках моей работы слова «потрясающе» и «нерабочий». Брас, вероятно, видел в розовых мечтах, как приезжает Комиссия по запретной магии, и всех этих полоумных людей увозят в какой-нибудь закат. Летлима самоустранилась, Матильда по слухам занималась сравнительной нумизматикой, а Арден однозначно предпочёл бы, чтобы я не занималась ничем «опасным».
Тем не менее, когда Силини-Ёми позвала меня поговорить со Ставой, я согласилась с радостью. И теперь тоже не позволила «забыть» меня в коридоре перед мастерской.
— Полагаю, мы имеем дело с некоторым взаимодействием с лиминалом, — сказала сова, опускаясь на диван и плотнее закутываясь в свою шаль. — А лиминал — это, как известно…
Дальше шли термины. Много-много терминов, которые мастер Ламба пропустил полностью мимо ушей, а все остальные, кажется, совершенно не поняли. Я улавливала отдельные слова, но они так причудливо мешались между собой, что складывались в религиозные стихи на неизвестном языке.
Скажем, я понимаю по отдельности, что такое «люминесценция» (это когда что-то светится) и что такое «импринтинг» (это как у цыплят), но как они связаны и при чём здесь пазори? Не ясно.
— Полагаю, этот предмет запирает зверя в лиминале, — повторила сова. — Это открывает некоторые возможности в рамках аксиомы…
В той книге, что я читала, про лиминал говорили примерно как про вневременной мешок, куда девается всё лишнее в процессе оборота. Когда мы приглашаем зверя в свой, материальный, мир, он берёт у нас умение быть частью толстой ткани вселенной, — а всё прочее, человеческое, сохраняет в невидимом кармане. В Долгую ночь, когда звери зовут нас бежать вместе с ними, мы становимся частью тонкого плана, а зверь уходит в лиминал.
Всё дело в том, что мы не можем быть одновременно, — зверь и человек на одном уровне мироздания. Мы никогда не совмещаемся, только почти-меняемся, на какое-то время нарушая порядок вещей.
— Я чувствую её зверя, — продолжала сова, мимоходом кивнув на меня, — он заперт, усыплён и болен. Когда так случается с подростками, их привозят к совам, чтобы помочь превратиться, как нужно. Здесь же артефакт нарушает ход оборота специально, и получается некая уродливая промежуточная стадия. Отсутствие запаха — это, если угодно, побочный эффект.