Долгая ночь (СИ)
lix
Мы сидели ещё долго, и выяснилось вдруг, что Арден умеет не столько даже петь, сколько мелодично что-то мурлыкать себе под нос. Когда знаки были стёрты, и я продолжала гладить его руки, он ткнулся носом мне в плечо и затарахтел, как большой ласковый кот.
Я потрепала его за ухом, а потом спохватилась:
— Ты всё ещё меня чуешь?
— Нет, — удивился он, — с чего бы?
И я, расслабившись, позволила ему увлечь себя в объятия.
На ужин не пошли; вместо этого Арден притащил откуда-то мешок со слегка побитыми колечками песочного печенья, а я заварила прямо в гранёных стаканах чай, добавив в него пахучих трав из артефакторного запаса. Стаканы оказались ужасно горячие, подстаканников не было, и Арден мужественно перенёс их в полотенце и поставил под окно, чтобы остудить; потом мы предсказуемо о них забыли и чай пили в итоге холодным, покрывшимся маслянистой плёночкой.
Потом целовались, конечно: пьяными, долгими поцелуями, в которых забывается и тонет вся ерунда об обычной жизни и каких-то там расследованиях. Он вжимал меня в себя с силой, почти до треска в рёбрах, и это было ужасно приятно; я, расшалившись, высоко закатала рукава его рубашки и изучала пальцами линии заклинательских татуировок.
Он вздрогнул, когда я щекочащим движением прошлась по внутренней стороне плеча. Поцеловал мочку уха, потом чувствительную точку у основания челюсти, впился влажными губами в шею, дёрнул пуговицы, — прикосновение к ключицам оказалось неожиданно острым, горячим.
Меня чуть качнуло, и мы как-то вдруг оказались на застеленной кровати, причём Арден полулежал на спине, оперевшись локтями, а я почти сидела на нём сверху. Смутилась, завозилась, сползла в сторону; Арден повернулся на бок и снова притянул к себе.
Это очень странно, — находиться с другим человеком так близко. Стоя это не ощущалось так сильно; обниматься стоя — это почти как если бы мы с трудом затолкались в переполненный трамвай. А в том, чтобы лежать вот так, рядом, было что-то другое, тёмное, интимное.
Я крепко зажмурилась, но стало ещё хуже, потому что Арден сразу же жадно поцеловал мои губы.
Какое-то время я плавала в этом мареве, неуверенно сжимая его рубашку; потом пробежала пальцами вдоль пуговиц, по линии брюк, с щелчком отцепила от пояса клипсу подтяжки. Нашарила вторую, но она не поддавалась: пришлось отвлечься от поцелуев, всмотреться в застёжку и помочь себе второй рукой.
Арден шепнул:
— Ты хочешь?
У меня покраснели уши, и я ещё увлечённее занялась рукавами. Сперва раскатать всю ту ткань, что я до этого так неаккуратно вздёрнула наверх, потом высвободить полы из штанов, затем расстегнуть…
Какие-то другие ответы, похоже, не требовались, потому что Арден занялся симметричным: выпутал меня из моей рубашки, высвободил грудь из тесного плена чашек, бережно тронул чуткие напряжённые соски.
Я вздрогнула всем телом, уткнулась носом ему в основание шеи и сказала тихо:
— Честно говоря, у меня никогда никого не было.
Говорить об этом было ужасно неловко (хотя, право слово, какая может быть неловкость, когда чужие руки уже почти у тебя в трусах?). Что-то внутри меня никак не могло понять, станет ли Арден смеяться или радоваться, и обе эти возможности неприятно сжимали горло.
Он чмокнул меня в макушку и шумно выдохнул.
— Честно говоря, у меня тоже.
Я так резко дёрнула головой, что чуть не врезала ему по челюсти.
— В смысле?! Ты же красавчик! Даже Ливи так сказала.
У Ардена сперва вытянулось лицо, а потом он стал ржать. Его трясло от смеха, и это ужасно ему шло; я с затаённой нежностью разглядывала проступившие ярче веснушки, пляшущие тени от ресниц, вертикальную складку-морщинку между бровями, там, где у лиса белое пятно.
— Вообщеее-то, — манерно протянул он, уткнув руку в бок и продолжая широко улыбаться, — я не какой-то там, чтобы с первой… встречной…
На этом месте он всхлипнул, и его снова разобрал хохот. Я опять глупо хлопнула глазами и шутливо треснула его по плечу:
— И что мы будем делать?
— Ну, — легкомысленно фыркнул Арден, — слушай, наверное, как-нибудь разберёмся!
— Ты думаешь? — с подозрением уточнила я.
Не то чтобы после «мастер-классов» и шуточек Ливи у меня сложилось впечатление, что секс — это какая-то особо сложная наука, требующая глубокой теоретической подготовки, упражнений и постоянного освоения новых координационных связок. С другой стороны, как-то раз Ливи демонстрировала своё мастерство на хвосте зелёной собаки, свёрнутой из колбасы воздушного шарика, и это выглядело во-первых немного отвратительно, во-вторых — довольно непросто.
— Мать-природа, — он снова расхихикался, — поможет!
— Арден! Если ты будешь всё время ржать, мы никогда не потрахаемся!!
Он тут же сделал чопорное лицо:
— Извините, извините. Больше не повторится!
Зато повторилось другое: он ласкал мою грудь, целовал соски. Расстегнул и потянул вниз мои брюки, подождал, пока я стряхну их с себя окончательно, чуть улыбнулся полетевшим следом полосатым гольфам, — я мстительно пощекотала его пятку, и Арден споро снял и носки, и штаны.
Я зябко подёрнула плечами, и он завернул нас в покрывало.
Долго гладил мягкими, приятно хаотичными движениями, — то внутренняя сторона бедра, то линия рёбер, то чуткая ямочка между ключицами; я то раскрывалась, утопая в поцелуях, то судорожно сводила колени.
Между ногами было горячо и, похоже, влажно: чужие пальцы легко скользнули по складочкам. На мгновение мы оба замерли, тяжело дыша; потом я неловко стянула трусы, стараясь смотреть куда-нибудь в сторону, а по пути удачно дотянулась до выключателя и потушила верхний свет, оставив только лампы над столом.
Арден притянул к себе, поцеловал, снова принялся ласкать внизу и так старался, что угрожал стереть мне там что-нибудь.
— Ммм, — с сомнением сказала я.
— Мм?
— Ммммм, — я неопределённо двинула бёдрами.
К сожалению, язык «ммм» Арден понимал не очень хорошо, а объяснять обычными словами было ужасно неловко. Я положила ладошку на его руку, остановила какие-то дикие восьмёрки и направила его пальцы, показывая, как: мягче, медленнее, нежнее.
Он выглядел немного уязвлённым, но быстро сообразил, что к чему. Я умела порадовать себя буквально за полторы минуты, но здесь мне не хотелось торопиться; хотелось, наоборот, продлить это странное горячечное ощущение, раствориться в тяжёлом дыхании, состоять из острых прикосновений и поцелуев и разглядеть все тёмные пятна, пляшущие перед глазами.
И всё равно довольно скоро всё это стало нестерпимым, напряжённым, натянутым внутри словно пружина, — и тело выгнулось, резко расслабившись, а я принялась отпихивать его руку.
— Ты потрясающе красивая, — хрипловато сказал Арден.
Я запыхтела, а он чмокнул в нос, откинулся на спину и притянул меня к себе.
Какое-то время я лежала так, на боку, прикрыв глаза и вспоминая, где верх, где низ. Бездумно провела по знакам на груди, зарылась пальцами в кудрявые светло-рыжие волосы на животе, — их было немного, и они были тонкие, золотящиеся в тёплом свете бра. Мышцы под моей рукой напряглись, а Арден едва слышно прошипел что-то сквозь зубы.
Наличие на нём трусов, строго говоря, слабо помогало целомудрию: свободные семейники топорщились вверх, как корявый шалаш, и не скрывали определённых намерений их владельца. Я хихикнула и неуверенно ткнула его пальцем.
Стремление к справедливости и некий умозрительный этикет подталкивали меня к симметричным действиям. Внутри поселилось тяжёлое, ленивое, сытое тепло, и оно подсказывало: нам море по колено, а сделать мальчику приятное не так уж и сложно. Что-то другое в ответ испуганно пищало.
Не то чтобы я не видела голых мужчин, — это колдуны носятся со своей неадекватной стыдливостью, а двоедушники, если оборот застал их в неудачном месте, без стеснения рассекают в первозданном виде. Но одно дело — какие-то там посторонние незаинтересованные мужики, и совсем другое — твой, возбуждённый и смотрящий на тебя жадно.