Долгая ночь (СИ)

Арден сел на ковёр у кресла, смешно скрестив ноги, уткнулся носом мне в коленку. Наверное, действие артефакта постепенно размывалось, и он что-то чуял; ещё вчера я заторопилась бы это исправить, а сегодня бездумно запустила пальцы в его волосы. Арден охотно потянул вниз резинку, позволяя мне распустить косу и сидеть, перебирая пряди.
У корней они были тёмные, почти чёрные в бедном свете бра, а к концам рыжели, проходя через все оттенки меди. Брови у Ардена тоже почему-то были скорее рыжие, и я прикладывала к ним волосы так и эдак, пытаясь подобрать самый близкий оттенок. Пальцы немного дрожали.
— Ламба во всём разберётся, — сказал Арден с нарочитой уверенностью, — напишет об этом научную статью и получит, наконец, своего рубинового ворона первой степени. Кстати, ты хочешь, чтобы он упомянул твоё имя?
— Упаси Полуночь, — я содрогнулась. — А что, если меня будут судить? И запрут в казематах.
— Исключено, — Арден помотал головой. — Это ведь не ты придумала этот «эксперимент», не так ли?
— Но запретная магия…
— Кесса, — он взял меня за руки и немного встряхнул, — выкинь с башки всю ту лапшу, что навешал на неё Брас. Он немножко помешанный на колдунстве, все это знают. Заявляю ответственно, как обученный вообще-то служащий Сыска, изготовление невзрывоопасных авторских артефактов для личного пользования не карается законом. Вот если бы ты их продавала на чёрном рынке…
— Я отдала один, — запаниковала я, — Фетире!
— И знает об этом кто?
— Все знают! Я же рассказала, и ты писал в Гитеб, и…
— Тшш, Кесс. На основе этой информации тебе нельзя вменить ни испытания на третьих лицах, ни криминализованное использование, ни коммерческую деятельность. Единственное, — он помялся, — Комиссия имеет право конфисковать изделие и запретить его дальнейшую эксплуатацию. Но это довольно маловероятно.
— Почему маловероятно? — угроза была серьёзная, но я почему-то выдохнула.
— Вердал им явно покажется интереснее.
— Если его найдут.
— Когда, — с незыблемой уверенностью поправил Арден.
Я фыркнула, отобрала у него свои ладони и принялась разбирать волосы пальцами, легонько массируя голову. Наверное, где-то можно было отыскать расчёску, но двигаться не хотелось. Арден прикрыл глаза и млел.
— А Летлима? — снова заволновалась я. — Извини, но мне показалось, у неё на меня какие-то… свои планы.
— Она не отказалась бы от того, чтобы ты работала на Матильду, — пробормотал Арден, не открывая глаз. — Но она не сможет тебя заставить.
— Она же Советница!
— Не волнуйся. Дюме тебе симпатизирует.
— Мастер Дюме… — я покрутила мысль на языке и всё же спросила: — имеет какое-то влияние на Летлиму?
— Они любовники, — спокойно, как бы между прочим, сказал Арден.
— Что?!
— Они любовники, — повторил он. — А ты не знала?
— Откуда бы?!
Он пожал плечами.
— Ну, это не секрет.
Какое-то время я сидела с глупым лицом, и даже начатую было косу забросила, — Арден по-кошачьи толкнул меня лбом в коленку, заставляя вернуться к волосам, а я шутливо почесала его за ухом. Тогда он, вздохнув, принялся рассказывать.
История любви оказалась скорее трагической, чем скандальной.
Сейчас уже сложно представить, но когда-то Летлима была молода. Как положено юной волчице, она училась в столичном университете, делала успехи в юриспруденции, работала в Совете под началом Второго Волка и была воздушной и романтичной идеалисткой.
Когда она влюбилась в колдуна, многие посчитали это блажью. Все знают, что дорога однажды приводит двоедушника к его паре; в то время было ещё довольно принято ждать этой встречи и не размениваться на «подделки под любовь», особенно — среди женщин. Все знают, что для колдунов священен брак, и однажды им вживляют в кисть зеркало, чтобы объединить кровь и рода.
«Пустая интрижка», сказал тогда Второй Волчий Советник, и посоветовал ученице не терять головы и побольше времени уделять учёбе. Увы, он плохо знал Летлиму.
Была весна, и столица стояла белая-белая от яблоневого цвета. Лепестки опадали волнами на брусчатку, летали в лучах майского солнца, пахли счастьем и волей к жизни, и Ночное Море было им по колено, и Лунный хребет можно было перейти налегке. Что может знать о людях Полуночь? Какое дело влюблённому юноше до права крови?
 
Она обещала ему, что даже запах пары не сможет затмить для неё настоящего чувства. А он привёл её ночью в родовой склеп, где поклонился запечатлённым в граните предкам и вернул им родовое имя.
Возьми мою кровь, — сказала он, разрезая ладонь над освящённым Тьмой огнём, — чтобы я стал верен своему намерению, чтобы разделил в усилиях и мыслях цель… чтобы ни действием, ни бездействием… чтобы был рядом в радости и в горе… и чтобы слова мои было нельзя отменить.
Заклинательство кажется красивой практикой, в которой дышит волшебство, — и вместе с тем, оно строже других наук наказывает за ошибки. Формула большого обязательства должна говорить об отмене этих слов, а не всех слов вообще.
Эта неаккуратность стоила Дюме сперва стихов на древнем языке, а со временем — и ростом сил — почти всех слов вообще.
Но до этого было ещё далеко. Кто-то из рода — Арден назвал её: «бабушка», — сказал много-много всего и пытался как-то исправить «это чудовищное недоразумение». Был тщательно скрываемый и всё равно невероятно громкий скандал, в котором Дюме то отлучали от островов, то принимали обратно. Двоюродный брат возил ему воды родного источника контрабандой и передавал тайно и в ужасном секрете.
Они обзавелись крошечным домиком на окраине столицы, где Летлима посадила в палисаднике садовые розы и кусты шиповника. Она избегала больших собраний, чтобы не встретить случайно пару, и украдкой мечтала, что, может быть, несмотря на все доктрины, у них всё-таки могут быть дети.
Спустя три года Летлима попросилась в делегацию, и они уехали в земли лунных, куда-то к северо-западной друзе. «Больше никаких двоедушников», думала тогда Летлима. И уже на второй день натолкнулась в стеклянных башнях на пьянющего павлина, нежно обнимающего гитару, и почуяла ужасное.
Что было дальше, Ардену рассказывали очень скупо. Он знал доподлинно только то, что родители встретились в самом начале весны, а в конце лета ездили к оракулу и просили об избавлении.
Оракул сказала, что не смогла бы избавить их даже от слепоты.
Ещё через год Волчья Советница Летлима вернулась в столицу и купила другой дом, большой и богатый, а её павлин устроился в театр и стал носить на воротнике рубашки золотой знак VI. У них родился сын, и он — так уж вышло — не полюбил ни право, ни музыку, зато увидел классический театр и попросился учиться заклинаниям.
— И мастер Дюме… вернулся?
— Он и не уходил.
Всё это как-то не укладывалось у меня в голове.
— Неужели же он… неужели он не хотел бы пусть не отменить это, так хоть завести какую-то свою жизнь? Или это всё из-за клятвы?
Арден молчал так долго, что я решила: он не станет отвечать. Но он всё-таки тихо сказал:
— Я никогда не решался спросить.
  
lviii
 
Я знаю: многие никогда не задаются вопросом, насколько это всё — настоящее.
Пока ты ребёнок и, как все дети, молишься Солнцу и купаешься в его лучах, мир кажется невероятно простым. Он линейный и светлый, а воздух такой прозрачный, что кажется — его вовсе нет; и даже когда от зноя дрожит у земли горячее марево, ты всегда знаешь, где начинается лес, и как пружинит под ногами трава.
Не помню точно: ты то ли знаешь, что будет завтра, то ли это просто тебя не волнует. Праздный и лёгкий, ты, как стрела, устремлён куда-то туда, в будущее, в котором у тебя появится судьба.
Я много раз слышала: это всегда другая зима. Она приходит незнакомкой, она пахнет иначе, и снег падает на ладонь колючий, острый, каждая снежинка — будто осколок стекла. Ты плетёшь волосы по-новому и читаешь, как в газете объявляют город зенита; и поезд гудит, дымит, грохочет; и вокзал закован в лёд и дышит чем-то чужим.