Долгая ночь (СИ)

Из первой комнаты был всего один выход, а дальше небольшой коридор и сразу четыре двери. Там лисы крутились достаточно долго и даже, кажется, перефыркивались между собой. Время тянулось медленно-медленно, как тугая ириска, и мне очень хотелось выглянуть из укрытия, прокрасться к двери и подглядеть за озадаченными лисьими мордами. Пришлось обхватить себя руками покрепче и зажать рукой рот, чтобы не хихикнуть невовремя.
Лисы, кажется, определились: молодой крупными прыжками двинулся на звук воды, а лисица, шумно принюхиваясь и тяжело шлёпая лапами по полу, двинулась по следу. Иногда она, кажется, останавливалась и обходила по новой все двери, будто не уверенная в своём выборе.
Что-то грохнуло, и вода замолчала, — это лис, похоже, справился с вентилем. После этого стало совсем уж скучно: лисы неслышно двигались где-то вдали.
Гулко капала вода, — какой-то из кранов подтекал, и, несмотря на закрытый вентиль, тяжёлые капли падали в ржавую лужу. Жалобно булькал слив. Кто-то из лис, похоже, копал лапами брошенный непромокаемый плащ, пытаясь то ли вынюхать в нём что-то, то ли выместить на нём разочарование неудачной охотой. У меня отчаянно затекло плечо, а локоть кололо иголочками.
Наконец, охотники разошлись и принялись бродить по бункеру, вслушиваясь и принюхиваясь в попытках найти новый след. Молодой азартно заглядывал во все тёмные углы и что-то опрокинул на себя с оглушительным грохотом; лисица вела себя скромнее. Она прошла совсем рядом со мной, понюхала ящики, по-собачьи вывалив язык, — я старалась дышать тихо-тихо, — а потом едва слышно фыркнула и двинулась дальше.
— Достаточно, — велел мастер Ламба через динамик. — Выходите.
Лис визгливо, недовольно растяфкался, а его коллега чихнула.
Слезть с ящиков оказалось сложнее, чем залезть на них: расстояние между верхом штабеля и потолком было совсем небольшим, и я не могла там ни развернуться толком, ни нормально за что-то уцепиться, и из-за этого долго вслепую искала ногами опору. Ещё на свету оказалось, что я порядочно вымазалась в грязи: пыль там была уже не летучая, а маркая, липкая.
— Не дуйся, — шепнула я ласке.
Она просыпалась тяжело, с трудом, а туман вокруг неё клубился тёмным и раскачивал мир. Зверь казался будто бы пьяным, вялым и неуверенным. Услышав мой голос, он попытался вскочить на лапы, но те безвольно разъехались в стороны.
— Тссс, — проворковала я, почувствовав короткий укол вины.
«Я не просила об этом, — напомнила себе я, — я вообще не собиралась её ловить!»
Артефакт на груди нагрелся, потяжелел и неприятно оттягивал шею. Я украдкой потёрла косточки на груди, там, где смыкаются рёбра, проверяя: не осталось ли вдавленного следа?
Голова была несвежая, во рту — неприятный горький вкус, но кровь носом не пошла, и руки почти не дрожали. Хотелось содрать артефакт с себя, кинуть на самое дно чемодана, а лучше даже — со скалы в залив.
Что ж, если это — цена, я видела и дороже.
Повторять мои выкрутасы вызвалась ласка — та самая юная девица с дурацкими косичками, которую я уже видела при Матильде в мастерской Чабиты, когда они забирали клановую корону. Тогда она всё время широко улыбалась, как будто бы уголки губ у неё сами собой разъзжались в стороны.
Девицу звали Става и всякий раз, о чём-то задумавшись, она трясла головой так, что косички били её по лицу и по затылку. Заплетённые излишне туго, они глупо торчали в разные стороны; в косы ласка вплела холодно-голубые, дурно сочетающиеся с пшеничными волосами, атласные ленты. Поручение она приняла с открытым энтузиазмом и при этом сосредоточенным, чуть грустным выражением в глубине глаз.
— Посмотри на Летлиму, — одними губами сказала она мне, когда я сняла с себя артефакт и глубоко вдохнула чистый, не пропахший тленом воздух.
Я глянула украдкой. Волчья Советница наблюдала за экспериментом из-за колонны вентиляционных коробов; она буравила меня тяжёлым недовольным взглядом и сказала что-то в сторону сквозь зубы. Мастер Дюме в ответ чуть приобнял её, заставляя повернуться к нему, и принялся писать в тетради.
 
— Что это значит? — так же губами спросила я.
Ласка пожала плечами и отвела взгляд.
Я нахмурилась. Мастер Ламба вытягивал шею со стула, силясь разглядеть, как я поглаживаю пальцами камни на своём артефакте, встряхиваю его, заставляя ртуть омыть стеклянную капсулу со всех сторон.
— Мне нужна будет капля твоей крови, — сухо сказала я Ставе.
Она сама уколола палец невесть откуда взявшимся ножом, я выпоила артефакту крови и заговорила слова — знакомые, тяжёлые, неуклюжие с непривычными глагольными окончаниями.
— Может быть немного неприятно, — предупредила я.
Шнурок путался в волосах, а ласка оказалась меня немного выше, и пришлось привстать на цыпочки, чтобы надеть на неё артефакт. Става неглубоко, будто неуверенно вдохнула. Зрачки её странно дрожали, то разливаясь на всю радужку, то сужаясь в точку, лицо побледнело до синевы.
Става неловко, вымученно улыбнулась, — а потом рухнула на колени и страшно закричала.
  
lvi
 
Она кричала так сильно, безостановочно, словно звук взорвался где-то у неё внутри и теперь выходил ударной волной. Это был пронзительный, оглушающе высокий вопль; он звенел в каждой черте обезображенного криком лица, в наэлектризованных волосах, в дрожащих расширенных глазах, залитых чернотой зрачка; он трясся перенапряжённой мышцей и мертвел синюшными полукружиями ногтей, отчаянно вцепившихся в медь артефакта.
Я дёрнула его на себя. Става держала крепко, отчаянно. Её била крупная жадная дрожь, а пальцы обхватили круг артефакта так, что казалось — сейчас сломаются. Я кое-как развернула её кисть, попыталась разжать руку, но легче было бы справиться со слесарной струбциной; металл жёг кожу; камни мерцали плохим, масляным блеском, за которым следует напряжённый технический скрип и надрывный хлопок разлома.
Вокруг — суета: кто-то зажимал уши, кто-то расталкивал толпу медицинским чемоданом, кто-то орал в рацию короткие команды, кто-то скупыми движениями выставлял камни на алтарную панель. Я видела краем глаза, как Арден и незнакомая мне заклинательница в четыре руки сплетают гасящие чары, и реальность вокруг них сминается, заворачивается спиралью, — а мои руки нашли на столе нож, которым Става пустила кровь.
Я перевернула его и с силой ударила основанием рукояти в стеклянную капсулу. Потом ещё, и ещё, и ещё, пока стекло не сложилось, лопнув, само в себя; тогда я снова перевернула руку Ставы, и ртуть, собравшись в горошину, упала на бетонный пол и разбилась кляксой.
Ставу тряхнуло последней судорогой, и пальцы, наконец, разжались. Артефакт остался в моей руке, а сама девушка рухнула, будто кто-то перерезал невидимые ниточки.
Всё это длилось, быть может, минуту, а показалось — целую вечность.
— Здесь ртуть, — спокойно сказала я, когда к Ставе подскочила женщина с медицинским чемоданом.
Она молча грохнула чемоданом об пол и потрясла Ставу, — та отозвалась тихим стоном. В оказании первой помощи от меня явно ничего не требовалось, и я без спросу взяла из чемодана одноразовые перчатки, открыла флакон с водой, собрала ватой металлические капли ртути, утопила их в воде и плотно закрыла флакон. Руки не дрожали; я успела поискать в укладке раствор марганцовки, хлорную известь или хотя бы мыло или соду, и предсказуемо ничего из этого не обнаружила. Один из служащих, до странного светлый блондин, притащил ведро с подкрашенной чем-то водой, а другой забрал у меня банку с ртутными отходами.
Публика в холле изменилась: праздных зрителей разогнали, зато появились суровые, сердитые лица, форма со знаком VI и медицинские халаты. Где-то мелькнула расстёгнутая кобура; мастер Ламба с жаром втолковывал что-то человеку с хмурым лицом, который настраивал камеры. Картинки на экране сменялись быстро-быстро.
Наконец, Става закашлялась и села. Она всё ещё была болезненно бледна, а волосы были влажные, однако зрачки пришли в норму, и руки у неё больше не болтались варёными макаронинами. Врач что-то ей выговаривала, разводя в бутыли раствор для инфузии.