Долгая ночь (СИ)
Её голос убаюкивал. Я сначала машинально кивнула и лишь затем спохватилась:
— Куда?
— Полагаю, сегодня мы исправим мою ошибку.
Конечно же, она говорила это только для того, чтобы я ей что-то сказала. Конечно же, это была глупая, топорная, прямо в лоб направленная манипуляция, — но я всё равно переспросила:
— Какую ещё ошибку?
Матильда улыбнулась: я знаю, мол, что ты поняла, но я всё равно победила.
— Видишь ли, дорогая… ласок не так уж много. И так вышло, что я привыкла к определённому типажу. К бойким, задорным ребятам, которым тесно в обычной жизни. Я не учла, что ласке свойственно быть осторожной и хотеть сделать всё по-своему. Я просто покажу тебе, что значит быть лаской на самом деле.
Я молчала, и Матильда вздохнула:
— Это ни к чему тебя не обязывает. Впрочем, ты ведь уже пришла к нам, не так ли? Много времени потеряно, но Полуночью отмерено больше. Собирайся. Ты не пожалеешь об этом.
До своей Охоты я толком не слышала о ласках.
Амрау — крошечный город; там скудные поля, старый кедровый лес и выдохшееся лаловое месторождение, из которого до сих выбирают понемногу грязноватую красную шпинель. Со времён хутора и заказника там живут белки, на размеренную провинциальную жизнь съехались мыши, козлы и бобры, есть выдры, лебеди, целый один ворон и даже рыба — молоденькая щучка, для которой у пологого берега сделали затон с мелкой водой. Хищники приезжали раз в год, в начале осени, в олений охотничий дом, и видела я их разве что издалека; а сова и вовсе была лишь однажды, когда умерла Ара.
В школе, конечно, изучают зверей: как положено, про каждого говорят только хорошее, и про некоторых хорошего получается много, а про некоторых — от силы на пару строк. Мы заучивали имена волков, чтобы тут же их забыть, и читали Большую Сотню сперва в малышовом издании, со стишками и картинками, потом в детском, с портретами и короткими рассказами, а потом и в серьёзном, с мелкими буквами и кучей фамилий.
Так, я могла навскидку вспомнить немало учёных-воронов, храмовников-снегирей, учителей-медведей, воинов-росомах и всех остальных, и для всей сотни в моей памяти жили тройки ключевых слов: волки — это воля, опора и лидерство, лисы — чутьё, правда и служение, а мыши — уют, семья и достаточность.
Ласок в этом списке не было. Мы не учили ни их символов, ни их имён. Но сами ласки их, конечно, знали, и за тяжёлой бронированной дверью минус второго этажа, после узкого, обитого металлическими щитами коридора со смотровыми окнами, за ещё парой дверей был парадный, полный кичливого самолюбования, весь в мраморе и серебре, холл.
Все стены здесь были увешаны портретами без подписей. Рядом с кожаным диваном — выгравированная в металле карта мира. Напротив входа пустующий ресепшн с кофемашиной и многоэтажной конструкцией из чашек, а над ними — гигантский, в два человеческих роста, кинжал с обмотанной чёрным шнуром рукоятью.
На его лезвии выбито:
«ЦЕЛЬ. ТАЙНА.»
Третьего слова на кинжале не было.
Пока лифт ехал вниз, мне всё казалось: я тону. Погружаюсь и вязну. И здесь, в этом пустынном холле, противоестественно пропахшем горьковатым кофейным духом, мне отчаянно не хватало воздуха.
После побега мне, конечно, было интересно про ласок, — кому бы не было? И я вызнавала про них понемногу, где получалось: то в библиотечной книге, то в газетной заметке, то в выпуске новостей, в которых нет-нет да мелькало в кадре знакомое лицо.
Оттуда я знала, что у ласок есть какие-то свои, закрытые для всех других зверей, структуры, включённые в Службы старших из Волчьих Советников. И что упоминают ласок в каких-то таких контекстах, что от них бросает в дрожь: по большей части, когда кто-то умер какой-то смертью, которую невозможно представить натуральной, и вместе с тем нельзя объяснить.
Правда, все эти истории были худшими образчиками жёлтой прессы. Да и вошедший в холл молодой мужчина, с которым приветливо поздоровалась Матильда, не казался чудовищем во плоти. И кофе был совершенно обычный, не слишком даже хороший, — кофе как кофе.
Когда я жила в Новом Гитебе, там был зенит Охоты, и я наблюдала издалека, как вереница подростков кланяется Принцессе Полуночи и взмывает в горящее цветными огнями ночное небо.
Как они бегут там, среди призрачных силуэтов зверей, — неразличимые, туманные, дикие.
Как озаряется вспышкой ночь, когда человек становится зверем.
В газетах потом напечатали сводку: что поймано, мол, тринадцать куриц, двадцать четыре овцы, два орла, пять ящериц, лось, перепёлка, медведь и горностай, а вот волков, увы, ни одного не поймали. И в том списке — довольно длинном — была ласка. Но я, как ни старалась, её не вспомнила.
— Принято думать, будто ласки — они ласковые, — задумчиво сказала Матильда, убирая чашку на поднос для грязной посуды. — Это хорошая для нас, полезная мысль, потому что она очень глупая. Если хочешь знать моё мнение, ласка — важнейший из зверей, после волков, разумеется. Ты же знаешь, что весь клан ласок принёс клятвы Большому Волку?
Я пожала плечами. Именно этого я не знала, — но глупых историй про прошлое начиталась достаточно, хотя и были они по большей части об истории Клановых Войн.
Ласки были крошечным кланом, меньше семи десятков зверей, от этого они и не попали в Большую сотню. Сейчас, должно быть, во всём Лесу найдётся от силы три дюжины ласок. И тем не менее, во времена Клановых Войн ласки, говорят, контролировали весь старый ельник, а вассальным кланам дозволяли жить на своих территориях.
Правда, всё это было давно. За это время немудрено и ласок с ежами перепутать.
— Это и твоя клятва тоже, Кесса, — мурчащим голосом сказала Матильда. — Это великая клятва, большое обязательство на крови, которое нельзя прервать смертью. А знаешь, о чём она?
Я снова пожала плечами. Если Матильда думала, что её слова хоть как-нибудь вдохновляют на свершения, она заблуждалась: с каждой минутой сбежать хотелось всё сильнее.
— Ты знаешь? — с нажимом спросила она.
— Нет, — вынужденно сказала я, глядя в сторону.
Шнурок, которым обмотали гигантский кинжал, был шёлковый, плоский, как лента, и среди чёрных ниток плясали узорами серые, складываясь в витые символы. Пришлось прищуриться, чтобы их разглядеть.
Я поняла раньше, чем она сказала:
— Это клятва убить Крысиного Короля.
Третьим словом в шнурок было многократно вписано и всякий раз перечёркнуто: «ХВОСТ».
xlviii
Матильда рассказывала долго, красиво. Про великую миссию; про оплот государственности; про наследие предков и заветы Полуночи. Про избранность Большим Волком, про нависшую над Лесом — она почему-то всё время говорила про Лес, как будто застряла там, во временах трёхсотлетней давности, — опасность и чуть ли не про долг перед родиной.
Вот они, причины быть правильной лаской: либо то, что это очень интересно, либо то, что очень надо. И почему же мне, действительно, не хочется?
Собеседник Матильде был, кажется, не особенно нужен. Первое время она всё пыталась как-то вовлечь меня в разговор, но, разумеется, не преуспела. Затем, решив, что я молчунья, перешла в лекционный режим.
Мы прошли по этажу немного: длинный коридор с однотипными дверями без табличек. Матильда толкала то одну дверь, то другую; показала мне большой зал с картотекой и огромной схемой на стене, как в детективных сериалах; познакомила с двумя юношами, упражнявшимися в тире с передвижными мишенями; провела через комнату с яркой диорамой. В одном зале было оборудовано нечто, больше всего похожее на музей Крысиного Короля: на стене там шёл какой-то фильм без звука, который никто не смотрел.
— Ласки — это семья, — с чувством говорила Матильда: я не могла представить, чтобы эти слова значили бы хоть что-то хорошее. — Нас немного, и мы сплочены вокруг Волчьего Совета. Мы опора порядка. Могла ли я представить девочкой, что…
Семья или не семья, но этаж производил гнетущее ощущение. Огромные пространства, какое-то оборудование, масса артефактов и даже огромный шкаф вычислительной машины, — всё это дышало сметами с большим количеством нулей, и вместе с тем здесь было пронзительно пусто. Нам встретились, помимо стрелков, лишь сердитая молодая женщина с перфокартами и ещё две девушки, перешёптывающиеся о чём-то и всё время хихикающие.