Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)

— Примерно. На магов действует слабее, а если маг уже настроен на владельца — почти не действует. Но на обычных людей — очень сильно.
Он посмотрел на зонтик с новым интересом.
— Для защиты ресторана действительно подойдет отлично, — кивнул он.
— Ага. Особенно когда начнется первый хаос. Толпа у дверей, желающие поживиться — раскрыл зонтик, и они теряют интерес. Расходятся.
  
Витька усмехнулся.
— А если не расходятся?
— Тогда придется использовать другие методы.
Я сунул зонтик в рюкзак, затянул шнурок. В помещении стало темнее — свечение почти погасло, остались только тусклые отблески на стенах.
— Пошли обратно, — сказал я. — Нас ждут псы.
Мы вышли в коридор, двинулись к лестнице. На площадке двадцать первого этажа устроили привал на полчаса, чтобы собрать силы перед рывком вниз.
Забрали пластины.
Спускаться, разумеется, оказалось проще. Лестница уходила вниз, ступени мелькали под ногами. Пока в руках были пластины, мы шагали через две, а когда пятый периметр закончился и магниты были отброшены, припустили дальше, уже перепрыгивая через три-четыре, хватаясь за перила на поворотах. Псы даже не успели нормально собраться, чтобы нас преследовать. Мне пришлось только раз прыскать в них огнем.
К тому же, пройдя путь в одну сторону, обратно уже было совсем не так напряженно. Знание убирало страх, оставляло только движение: ноги переставлять, дышать ровно, не останавливаться.
Свет на границе второго периметра ударил снова, но мы и тут не опустились на четвереньки, двигаясь просто чуть осторожнее, чтобы не споткнуться. Самым неприятным был момент с надеванием противогаза. Так как на маску это делать было нельзя, а ядовитый воздух начинался сразу за гарницей периметра, пришлось сначала стягивать маску, а потом натягивая противогаз по всем правилам, в результате чего мы едва не ослепли.
На втором этаже сняли противогазы — воздух стал нормальным, аномалия осталась позади. Я выдохнул, вытер лицо рукавом. Под глазами остались красные полосы от резины, на лбу — след от оголовья.
Еще один привал на десять минут перед финальным рывком. Попадаться охранникам совершенно не хотелось. Потом, наконец, спуск, потом бегом, через пролом в стене, через пустырь, к забору.
Перелезли в том же месте, где влезали. Я спрыгнул на ту сторону. Нога при приземлении дернула болью. Когда отошли от забора на пару сотен метров, я вызвал такси.
Машина подъехала через десять минут — серая «Шкода», водитель хмурый, неразговорчивый, смотрел на нас в зеркало, но вопросов не задал. Назвал адрес, откинулся на сиденье. В салоне пахло табаком и освежителем.
В ресторан вернулись без четверти три.
Я открыл дверь, щелкнул выключателем. В зале царил беспорядок. Леса, коробки с инструментами, обрезки гипсокартона, мешки с мусором. Но никаких следов вторжения я не заметил, что было уже отлично.
— Я наверх, — сказал Витька, стаскивая рюкзак. — В душ.
— Дай я первый, потом готовить буду.
— Вперед.
Я добрался до квартиры, которая уже завтра перестанет быть моей. Разделся.
Тело ломило. Нога, где пес вцепился, ныла тупой болью. Хотя эликсир остановил кровь, до полного заживления еще было очень долго и внутри, в мышце, чувствовалась неприятная пульсация. Ладони саднили, пальцы плохо сгибались.
Под напором воды я стоял недолго, но выкрутил ее на почти что кипяток, так что пришлось безостановочно охать и фыркать. С ранами это, конечно, не помогло, но расслабило тело и я ощутил себя как-то спокойнее.
Вытерся, натянул чистые джинсы, футболку. Проходя через комнату, посмотрел на пустую стену, где раньше висела отцовская фотография. Запомнил: в ресторане нужно будет сделать душ. И не один — хотя бы два, для себя и для тех, кто будет с нами. И стиральную машину.
Спустился на кухню.
Витька пошел мыться следующим и я знал, что это надолго. Хотя чистюлей он никогда не был, душ любил, кажется, почти также, как вкусно поесть.
Так что у меня было предостаточно времени. Настроение после успешного рейда было отличным, как раз для чего-нибудь из классического отцовского меню. Подумав немного, решил, что это будет «Фаршеносец „Потемкин“».
Фарш тяжело шлёпнулся на разделочную доску — полкило плотного, мраморного мяса, прокрученного через крупную решётку.
Я размял его пальцами — прохладный, влажный, с жировыми вкраплениями, которые при жарке растопятся и пропитают каждую частицу. Между пальцами скользила эластичная плоть, пахнущая железом и молоком.
Потом взял две огромные луковицы. Нож вошёл в мякоть с хрустом. Слёзы набежали мгновенно — едкий сок ударил в нос, защипал глаза, но я не остановился. На кухне плачут все. Вопрос — от чего. Я предпочитал от лука.
Кубики сыпались на доску ровной горкой, каждый — два на два миллиметра. Влажные, полупрозрачные, блестящие на свету, как нарезанный жемчуг.
Сковорода была чугунная, с масляной патиной, которую я копил годами. Она стояла на огне уже пять минут. Плеснул оливкового, бросил сливочного — кусочек величиной с грецкий орех рухнул в раскалённый жир, зашипел, запузырился, превращаясь в золотистую пену.
И вот тут кухня ожила. Оливковая терпкость смешалась со сливочной нежностью — и этот запах заполнил всё пространство раньше, чем я бросил лук. Просто масло. Просто сковорода. А уже хочется жить.
Лук упал — и мир взорвался шипением. Тысячи пузырьков облепили каждую грань, вырывая наружу соки. Я помешивал медленно, наблюдая, как кубики становятся прозрачными, как их края золотятся до цвета жидкого мёда.
И вот он — тот самый запах. Сладкий, карамельный. Из детства. Когда отец вставал к плите в воскресное утро, и этот аромат просачивался под дверь спальни, поднимал раньше будильника.
Чеснок — пять крупных зубцов. Придавил плоскостью ножа, распустил на тончайшие пластины — почти прозрачные, с перламутровым отливом. Они полетели в сковороду, и сразу из масла ударил новый аромат — острый, пряный, от которого ноздри раздуваются сами собой. Зазолотились за сорок секунд. Я успел перемешать — чтобы не подгорели, а только отдали маслу свою жгучую душу. Чеснок — штука щедрая: отдаёт всё и сразу, но передержишь — обидится и станет горьким.
Фарш пришёл последним. Выложил целиком, одним движением — он лёг на луково-чесночную подушку тяжёлым пластом. Лопатка пошла в ход, ей я рубил, разбивал комки, распределяя ровным слоем.
Первые секунды фарш лежал тихо. А потом зашкворчал — яростно, будто обиженный на то, что его потревожили.
Я не мешал. Ждал, пока низ поджарится до хруста, и только тогда перевернул. А снизу уже была золотистая, хрустящая корка. Идеально. Запах пошёл мясной, жареный, с нотами карамелизированного сока и дымка от раскалённого чугуна. Тот запах, от которого желудок начинает разговаривать, даже если ты не голоден. А я был голоден.
Соль — крупная, морская, щедрой горстью. Перец — свежемолотый, с резким цветочным ароматом. Паприка — ложка с верхом, пахнущая солнцем и сухой землёй.
И тимьян. Из баночки с потрескавшейся крышкой. Той самой, которую отец привёз из Крыма.
Я открыл её — и замер. Запах хлынул сухой, горьковато-пряный, с нотами лимона и сосновой смолы. Застывший в 2019 году. Не имевший права существовать после всего, что случилось. Но он существовал.
Сухие листья посыпались на мясо — последний аккорд.
Томатная паста — густая, тёмно-бордовая. Ложка с горкой легла на мясо тяжёлым сгустком. Лопатка пошла кругами — паста разошлась, обволокла каждую крошку. Цвет менялся на глазах: коричневый — кирпичный — тёмно-красный. Запах стал глубже, плотнее — мясной и фруктовый одновременно. Такой, что хотелось зачерпнуть прямо со сковороды и обжечься. И зачерпнуть ещё.
  
Полстакана воды по краю — сковорода взревела, выпустив облако пара. Вода закипела, смешалась с томатом и жиром, превращая всё в густой, лоснящийся соус.
Убавил огонь. Накрыл крышкой. Пусть томится. Пусть вкусы венчаются — медленно, как должно быть.