Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)

Я помолчал, подбирая слова, чтобы он понял масштаб. Хотя по глазам Витьки было видно, что он уже, мягко говоря, в шоке от моих знаний.
— Если бы ты принес оружие — артефактный меч или топор, даже если бы с его помощью можно было бы, условно, располовинить танк, — я бы сказал: отдавай. Оружие опасно, но с ним еще надо справиться. Без мощной собственной маны любое магическое оружие — просто пустышка, как компьютер без заряда. Глифы — другое. С их помощью в теории можно создавать вещи, по сравнению с которыми ядерная бомба — детский фейерверк. Стационарные щиты, закрывающие целые города. Ловушки, которые убивают все живое на километры вокруг. Источники силы, делающие мага бессмертным.
  
Витька присвистнул.
— И что, думаешь, они знают, как их использовать? — спросил он.
— В том-то и дело. — Я потер переносицу, усталость снова давала о себе знать. — Ты сам сказал: они не знали, что там будет. Координаты дали, но описание — «что найдешь». Значит, скорее всего, не знают и что с этим делать. Может, кто-то из их информаторов просто втирал им про «ценные артефакты», а сам не понимал, о чем говорит. Может, сами наткнулись на какую-то информацию, но не до конца поняли что к чему.
— А если знают? — Витька прищурился.
— Если знают — тогда это проблема. Большая.
Он задумался, почесал бороду, потер шею. Я видел, как он переваривает информацию, прокручивает варианты.
— Слушай, — сказал он наконец. — Даже если знают, им же надо собрать много таких штук, чтобы получить реальную силу, правильно? Ты говорил — буквы, слова, фразы. К тому же они очень редкие. Пока они соберут нужное количество — месяцы пройдут, может, годы. Мы за это время или сильными станем, если повезет с Орбами, или сдохнем, но тогда нам уже будет все равно.
Я кивнул. Витька мыслил здраво.
— Логично, — усмехнулся я.
Большой проблемой было то, что я и сам не особо понимал, что с глифами делать. В книгах описывалось немало способов их применения, но, разумеется, конкретных комбинаций глифов, того, как именно их складывать для получения нужного эффекта, особенностей лексики магического языка — всего этого не упоминалось напрямую. Так что для меня глиф был не сильно полезнее, чем для братвы.
— Значит, можно отдать и в крайнем случае через какое-то время отобрать назад, когда станем достаточно сильными, — подвел итог Витька.
Я подумал. Взвесил еще раз. Риск против выгоды.
— Ладно, может быть погорячился я. Отдадим. Но с условием. Когда встретимся с ними, попробуем аккуратно выяснить, знают ли они, что это такое. Понаблюдаем за реакцией. Если нет — пусть забирают. Но если да…
— То что?
— То будем решать по ситуации. — Я пожал плечами. — В зависимости от того, как они будут настроены.
— Разумно. Я с тобой. — Витька кивнул. По лицу было видно — он согласен.
Я закрыл рюкзак с глифом.
— Тогда поехали. Времени мало. Братва может нагрянуть сегодня, а нам еще готовиться.
Мы вернулись в ресторан уже в темноте. Витька сразу прошел в зал, упал на стул у окна, вытянул ноги. Я положил рюкзак в углу возле барной стойки, разулся и направился на кухню.
Времени было в обрез. Если бандиты решат нагрянуть сегодня — а они могут, учитывая, что Витька очнулся и не вышел на связь, — нужно быть готовыми и при этом сытыми. Голодный бой — проигранный бой.
Я открыл холодильник, пробежался взглядом по полкам. Куриная печень — килограмм. Она лежала в лотке. Ровная, глянцевая, темно-бордовая, с влажным блеском свежести.
Достал одну, взвесил на ладони — плотная, упругая, без резкого запаха, какой бывает у печени, пролежавшей лишний день. Хорошая печень пахнет молоком и чуть-чуть железом, и эта пахла именно так.
Гречка — в шкафу, полная пачка. Я взял её, разорвал картонную крышку, высыпал в миску. Зерна были мелкими, ровными, с острыми гранями и матовой поверхностью, на которой держалась мучнистая пыльца — крахмал, который нужно смыть, чтобы крупа получилась рассыпчатой.
Еще одно фирменное блюдо из меню «Семнадцати вкусов весны». В отличие от «модного» ризотто, что мне пришлось добавить в меню, чтобы привлечь клиентов, этот рецепт придумал еще отец. «Обед профессора Преображенского». Гречка с печенью, лучший обед для того, кто восстанавливает силы.
Я включил конфорку — обе, на максимум. Поставил на стол две сковороды. Одну — чугунную, с высокими бортами, для гречки. Вторую — тяжелую, с толстым дном, для печени. Параллельно, чтобы успеть за двадцать минут.
Гречку я промыл — три раза, как учил отец. Первая вода ушла мутной, крахмальной, с мелкими частицами шелухи. Вторая — чуть чище, но всё еще с белесым отливом. Третья — уже почти прозрачная.
Когда я откинул крупу на дуршлаг, дал стечь, а потом переложил на чистое полотенце, распределил тонким слоем, чтобы обсохла. Влажная гречка не прожарится как надо — она начнет париться, а не жариться, и орехового аромата не получится.
Пока крупа сохла, я занялся печенью. Выложил её на разделочную доску — килограмм ровных, плотных кусочков, каждый размером с крупный грецкий орех. Промыл под холодной водой — струя ударила в печень, смывая остатки крови, и вода пошла розовой, мутной.
Я промывал, пока она не стала прозрачной. Потом обсушил бумажными полотенцами, чувствуя, как влага уходит, как печень становится сухой, упругой, готовой к обжарке.
Нарезал печень кусочками — не мелкими, чтобы внутри оставался сок, но и не крупными, чтобы прожарилась равномерно. Нож входил в мякоть с мягким, упругим сопротивлением, разделяя печень на ровные ломтики. Срез был гладким, блестящим, темно-бордовым, почти черным, с мелкими порами и тонкими прожилками. Я сложил кусочки в миску.
Отдельно — мука в плоской тарелке, с щепоткой крупной морской соли и свежемолотого черного перца. Перец я смолол сам — зерна лопнули под жерновами мельницы с резким, цветочным ароматом, который всегда кажется слишком сильным для сырой муки, но при жарке превращается в глубину, в тепло, в остроту, которая не бьет по нёбу, а обволакивает.
Вернулся к гречке. Крупа обсохла — я провел по ней ладонью, и она скользила, сухая, рассыпчатая, готовая. Сковорода для гречки стояла на огне уже три минуты — сухая, без масла, раскаленная. Я высыпал гречку, и она рассыпалась по чугуну ровным слоем, зашкворчала, запрыгала мелкими зернами, подпрыгивающими от жара.
Я взял деревянную лопатку, начал помешивать — медленно, ритмично, переворачивая зерна, чтобы каждое коснулось раскаленного дна. Гречка трещала, потрескивала, издавая тот самый сухой, частый звук, который говорит о правильной прокалке.
Через минуту появился запах — легкий, ореховый, с нотками дымка, какой бывает у только что смолотой муки или у поджаренного хлеба. Я прожарил её еще минуты две, пока запах не стал отчетливым, насыщенным, пока зерна не потемнели на полтона, став золотисто-коричневыми, матовыми.
Это был тот самый фокус, который мало кто практиковал, но отец считал обязательным. Прокаленная гречка не разваривается в кашу, остается рассыпчатой — зернышко к зернышку, — и в ней раскрывается тот самый ореховый вкус, который делает обычную крупу чем-то большим.
Залил кипятком из чайника — пропорция один к двум. Вода закипела мгновенно, зашипела, подняв облако пара. Я посолил — щепотку, не больше, соль в гречке должна лишь оттенять, а не перебивать. Убавил огонь до самого минимума, чтобы только булькало, накрыл крышкой — плотно, не выпуская ни капли пара.
Вторая сковорода ждала. Я бросил шмат масла, грамм пятьдесят, хорошего, с жирностью 82,5%, пахнущего сливками и чуть-чуть орехом. И растительного — столовую ложку, чтобы сливочное не горело, чтобы масляная смесь стала термостойкой, золотистой, текучей. Масло растопилось, зашипело, начало стрелять мелкими искрами, и я бросил лук.
  
Лук — две крупные головки, нарезанные мелким кубиком. Лук упал в масло — и зашкворчал, зашипел, сразу начал золотиться по краям. Я помешивал лопаткой, не давая пригореть, заставляя его отдать маслу свою сладость. Через пару минут лук стал прозрачным, как стекло, с легкой золотистой каймой, и тогда я добавил морковь.