Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)

— Ты сейчас поедешь со мной, — заявил я.
Витька дернулся, вырывая руку. Силы у него всегда было много.
— Отвали, Серега, — зло ответил он. — Я сам разберусь. Ты даже не представляешь, что происходит. Не лезь в это.
— Я уже влез. — Я схватил его еще раз, развернул его к себе, посмотрел в глаза. Злость поднималась изнутри, горячая, как-то пламя, что теперь текло по моим венам. — Твои дружки уже угрожали спалить «Семнадцать вкусов». Вчера у больницы. Сказали, если я им не помогу найти какую-то твою вещь, ресторан сгорит. Так что мне поздно отваливать.
  
Витька замер. В глазах мелькнуло удивление, потом страх, потом вина. Он сглотнул, дернул кадыком.
— Они… — начал он и осекся.
— Да. Они. — Я не отпускал локоть. — И еще, Вить. Ты правда думаешь, что сам вылечился? От болезни, которая отправила тебя в кому и поставила в тупик всех врачей? Которой ты заболел, потому что полез в странную зону с аномалиями как у Стругацких и вытащил оттуда какую-то хрень?
Он смотрел на меня долго. Взгляд метался по лицу, искал ответы.
— Откуда ты… — начал он и осекся. Голос сорвался.
— Потом. — Я отпустил локоть. — Сначала едем. Поговорим дома. Спокойно, без свидетелей.
Витька помялся, глянул в сторону выхода, где светилась табличка «Выход», потом на меня.
— Ладно, — сказал он наконец. Тихо, без прежней агрессии. — Поехали.
Я кивнул и пошел к лифту. Сзади зашаркали его шаги.
Мы вышли из больницы и молча двинулись к метро. Витька шел рядом, смотрел под ноги, руки в карманах куртки. Я тоже молчал.
В голове крутилось все, что я хотел ему сказать за эти пять лет. За то, что сбежал, когда родители умирали. За то, что не приехал на похороны — даже не позвонил, не написал, не объяснился. За то, что объявился только сейчас, притащив на хвосте ворох проблем. Слова толкались в горле, просились наружу, жгли язык.
Я сжимал зубы и молчал.
Потому что сейчас было не время. Потому что через неделю начнется Век Крови, и личные счеты придется отложить, засунуть глубоко подальше и забыть до лучших времен. Потому что Витька — единственный, кто остался рядом, и его сила, опыт и умение драться могут стать решающими, когда магия полноценно вырвется наружу и мир полетит в тартарары.
Злоба никуда не делась. Она сидела внутри, грызла изнутри, скреблась когтями, но я заставлял себя думать о другом. О периметрах аномалий. О Кровавых Орбах. О том, что бандиты с «Гелендвагена» не простят долгов и придут за ответом уже не через три дня, а сразу когда узнают, что Витька очнулся.
Мы спустились в метро, сели в вагон. Народу было мало — середина дня, будни, все на работе. Витька уставился в окно на мелькающие стены тоннеля, на редкие огни станций. Я смотрел на его отражение в стекле.
Бородатый, лохматый, с глубоко посаженными глазами. Он за эти годы заматерел и посуровел. Интересно, осталось ли в нем что-то от того парня, что учил меня драться во дворе и сбегал из дома на ночные мотогонки?
Поезд тащился медленно. Станция за станцией. Мы вышли на Семеновской, прошли через дворы к ресторану. Под ногами хрустел лед, ветер задувал под куртку, но я почти не чувствовал холода — слишком много всего навалилось.
«Семнадцать вкусов весны» встретил нас темными окнами и закрытой дверью. У входа, заглядывая в окна и прикладывая ладони козырьком к стеклу, стояли двое. Мужчина и женщина, лет сорока, одеты прилично — он в пальто, она в пуховике с меховым воротником.
Я узнал их сразу — постоянные гости, приходили пару раз в месяц, заказывали столик у окна. Он — любитель фирменных котлет с картофельным пюре, она — всегда брала ризотто с белыми грибами и просила добавки сыра.
Я убрал ключи в карман, подошел.
— Здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и доброжелательно. — Извините, сегодня ресторан закрыт. Технические проблемы.
Мужчина обернулся. Лицо недовольное, брови сдвинуты к переносице, губы поджаты.
— Как закрыт? — голос с претензией, громкий. — А мы специально приехали. У жены день рождения, хотели отметить, как всегда.
— Но сегодня правда не можем. Проблемы с поставками. Извините, пожалуйста.
Женщина вздохнула, дернула мужа за рукав пальто.
— Пошли, Коля, раз закрыто. Может, в «Якиторию» сходим?
Но Коля не унимался. Он шагнул ко мне, сокращая дистанцию, заговорил еще громче, с нажимом:
— Слушай, я понимаю, проблемы, но у нас день рождения, мы рассчитывали, планировали. Жена хотела именно ваше ризотто, она его нигде больше не ест. Может, все-таки откроете? Мы по-быстрому, поедим и уйдем. Мы ж постоянные клиенты, не первый год ходим. Я готов заплатить вдвое.
Он развел руками, показывая, что ситуация пустяковая и я могу войти в положение. Женщина за спиной вздыхала, но уже с интересом ждала, чем кончится.
Я открыл рот, чтобы объяснить еще раз, подобрать слова повежливее, чтобы не обидеть постоянных гостей, но сохранить лицо и не впускать их внутрь. В голове крутились варианты — «санэпидемстанция», «прорыв трубы», «карантин».
Витька шагнул вперед раньше.
Он просто встал между мной и мужиком. Встал и посмотрел сверху вниз. Брат был на полголовы выше меня, широченный в плечах, борода лохматая, глаза тяжелые, прищуренные, еще красные после болезни.
Он даже руки из карманов не вынул, но сам факт его присутствия подействовал лучше любых слов. Он навис над мужиком, как скала.
— Сказано же — закрыто, — голос низкий, без эмоций, ровный, как асфальт. — Валите.
Мужик попятился. Лицо его из недовольного стало испуганным, глаза забегали. Женщина дернула его за рукав сильнее, зашептала что-то испуганно.
Он глянул на Витьку, потом на меня, открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Развернулись и ушли, быстро, почти бегом, только каблуки застучали по асфальту.
Я проводил их взглядом и повернулся к брату.
— Ты чего? — вырвалось само. — Это постоянные гости, они…
И осекся.
Потому что, глядя на удаляющиеся спины, на то, как мужик оглядывается и ускоряет шаг, я понял, что в этом не было смысла.
Меньше чем через неделю наступит первое июня. Начнутся выплески. И мир полностью изменится.
Вежливость, политкорректность, лояльность клиентов — все это станет пылью, воспоминанием о старом мире, которого больше не будет никогда.
Витька сделал правильно. По-своему, грубо, по-хамски, но правильно. В новом мире такие, как этот Коля, не будут слушать вежливые объяснения. Они будут ломиться в дверь, если почувствуют слабину, угрожать, навязывать свои рамки.
— Спасибо, — сказал я.
Он удивился. Это читалось в том, как дернулась бровь, как он чуть наклонил голову, переспрашивая:
— Чего?
— Спасибо, — повторил я. — Ты прав. Надо учиться такие разговоры решать по-другому.
Витька помолчал, глядя на меня. В глазах мелькнуло то ли облегчение, то ли уважение, то ли удивление, что я не начал читать нотации.
— Быстро ты, — сказал он негромко. — Я думал, сейчас начнешь про вежливость, про клиентов, про то, что я все испортил.
— Начну, — усмехнулся я. — Но потом. Когда будут гарантии, что мы переживем следующий день.
Я достал ключи, отпер дверь. Вошли внутрь, я задвинул щеколду, провернул ключ в замке. Тишина ресторана обступила нас — пустые столики, стулья на них, барная стойка, за которой темнела открытая кухня, насколько я знал, одна из первых в Москве. Пахло моющим средством и чуть-чуть — вчерашней готовкой, хотя я все убрал.
Прошел на кухню, щелкнул выключателем. Зажглись лампы под потолком, загудела вытяжка, засветились индикаторы на кухонных приборах. Чистота, порядок — ножи на магнитной ленте, разделочные доски на своих местах, кастрюли на полках.
  
Витька стоял в проходе, смотрел на плиту, на разделочные столы, на ряды посуды. Глаза у него были странные — оценивающие и какие-то… ностальгические. Будто он мысленно вернулся в то время, когда этот ресторан был единственным у отца с матерью, и мы, еще школьники, помогали тут им за карманные деньги, разнося тарелки с блюдами и намывая полы.