Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)

И Стальнов на самом‑то деле не был исключением. Это Стравинский постоянно держался в тени, никогда не участвуя в большой политике и планомерно продвигаясь к своей цели в гордом одиночестве. Главный герой «Крови и Стали» тоже был далеко не безгрешен.
В результате за годы Века Крови между восьмеркой Абсолютов установились настолько натянутые отношения, что описание Стравинского «на дух друг друга не переносили» – было примерно настолько же справедливо, как если бы он сказал, что лев, задравший антилопу «причинил ей некоторые неудобства».
  
Теоретически эти пятеро действительно могли бы объединиться ради какой‑то общей цели или против общего врага. Но на практике то, что такой союз продержался с лета и до сих пор, было ничем иным как чудом.
Тем не менее, Стравинскому было не за чем врать мне об этом. Как минимум потому что Стальнов должен был уже совсем скоро вернуться с вердиктом относительно того, что о моем плане думают в мире. Вот только даже так оставался вопрос.
– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил я.
– Потому что у меня есть предложение.
  
Глава 21
 
Предложение было простым. На удивление простым для человека, который в книге выстраивал многоуровневые стратегии, просчитывая каждый ход на десять шагов вперед.
– Я не трогаю ваш шторм, – сказал Стравинский. – Ту аномальную зону, которая формируется вокруг вашего ресторана. И позволяю нейтрализовывать другие шторма, которые будут возникать в непосредственной близости от городов, так как их, как и этот, можно использовать в качестве баз. Это разумно.
– Спасибо, – сказал я.
– Взамен вы не мешаете мне закрывать остальные шторма. Каждый из них – источник маны, которая отравляет окружающую среду.
Я вздохнул.
– Нет.
Пауза. На этот раз – длиннее предыдущих.
– Нет? – повторил он. Голос не изменился – все тот же ровный тон, все та же академическая невозмутимость.
– Нет. Мне нужны дикие шторма, и вы знаете, для чего. Они выравнивают магический фон, дают естественный рост концентрации маны. Ну, что я рассказываю. Вы и сами прекрасно все знаете.
– Знаю, – сказал он, и впервые в его голосе проступило что‑то живое. – Магия – это болезнь. Штормы – симптомы. Единственное лечение – ампутация. Закрыть все. Выжечь дотла. Не дать ей укорениться.
Я смотрел на него и видел стоящую за этой убежденностью трагедию. Вот только здесь, в этой реальности, его семья была жива. Он, фактически, мстил воспоминанию.
Понятно, что было невозможно так просто забыть это, но он всерьез собирался пожертвовать в том числе и собой ради повторения того же финала. И в таком случае для него самого, как бы цинично это ни звучало, не будет разницы между двумя вариантами, ведь после завершения истории он уже не сможет остаться со своей семьей.
– Магия – не болезнь, – сказал я как можно мягче. – Магия – просто еще одна часть нашего мира. Опасная, да. Но это как особый ингредиент вроде рыбы фугу. Если не знаешь, как с ним обращаться, то умрешь. Но если знаешь, то получишь изысканный деликатес.
– Повар, – произнес он с чем‑то, похожим на горькое признание. – Вы все измеряете своей кухней.
– А чем плохи метафоры?
– Метафора определяет мышление. Ваша метафора подразумевает, что магию можно приручить, добавить в рецепт, контролировать пропорции. Моя – что фальшивая нота в симфонии разрушает все произведение. И магия – это фальшивая нота в симфонии мира.
Я откинулся на стуле. Помолчал немного.
– Мы не договоримся, – сказал я.
– Нет, – согласился он. – Не договоримся.
Мана в воздухе вокруг него начала уплотняться. Я почувствовал это как перепад атмосферного давления перед грозой.
Его аура разворачивалась волнами. Первая волна была как далекий гул, низкий, на грани слышимости. Вторая оказалась громче, плотнее, надавила на барабанные перепонки. Третья стала еще сильнее, и я почувствовал, как столешница под моими пальцами завибрировала, мелко, на пределе восприятия.
Крещендо.
Он играл. Буквально играл – своей маной, своим резонансом, созданным именно на основании музыкальной концепции. Каждая волна давления строилась на предыдущей, не затухая, а усиливаясь, как нота, которую поддерживает педаль сустейна.
Четвертая волна. Чашки на столе задребезжали. Чай в моей чашке подернулся рябью. Свет над барной стойкой моргнул.
Пятая. Давление усилилось настолько, что у меня уже по‑настоящему заложило уши. Во рту появился привкус металла – ихор в моей крови реагировал на чужую ману, резонировал в ответ. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, подстраиваясь под ритм, который задавал Стравинский.
Витька за стойкой вцепился в край столешницы. На его лбу выступил пот. Олег прижался к стене, побелев, как бумага. Книжка Нади выпала на пол.
Шестая волна. Стекла в ставнях загудели на одной ноте – противной, зудящей. Воздух стал тяжелым, его приходилось вдыхать с усилием, будто дышишь через мокрую ткань. В отличие от меня, просто компенсировавшего резонансом отсутствие таланта, он в дополнение к резонансу был истинным гением магии. Каждый импульс – точно в такт, каждая волна – точно на пике предыдущей.
Его резонанс был чище моего. Я это понял сразу, без иллюзий, без попытки себе польстить. Даже без того, что он уже скорее всего подобрался к пику шестого уровня.
Но, что бы там ни было, я не собирался сидеть и просто принимать его удары.
Я поймал момент пика его резонанса, и ударил в эту секунду сам. Сейчас я понимал, насколько мой резонанс отличался от его. Я действовал куда более плавно, и не контролировал весь процесс от начала и до конца, позволяя мане самой определять подходящие мгновения. Он действовал куда более строго и академично, если так можно выразиться.
Уже после первого пика, в который я вступил в противостояние, мы вошли в жесткий рассинхрон. Но это было и не важно. Важнее было то, кто победит в этом метафорическом перетягивании каната.
Спустя секунд двадцать ходуном ходило уже все здание и, если бы не укрепляющие глифы, от ресторана бы не осталось и следа. Однако я держался, хотя и было очевидно, на чьей стороне преимущество. Полностью захватить пространство и задавить меня у Стравинского не вышло.
И, наконец, он снял свой резонанс. Я почти тут же снял свой. Хотя никаких реальных звуков так и не прозвучало, не считая стона испытываемого на прочность здания, сложилось четкое ощущение, что в зале вдруг резко стих рев взлетавшей ракеты или чего‑то подобного.
– Ваш резонанс очень грубый, ему не хватает точности и контроля.
– На мой взгляд мана, как и ингредиенты при готовке, должны сами подсказывать, когда пускать их в ход, – пожал я плечами.
– Ваша мана – возможно, – кивнул он с невозмутимостью.
Потом встал.
– Я не трону ваш шторм. Из солидарности. Но, раз мы не пришли к соглашению, не ждите, что я проявлю снисходительность в чем‑то другом.
– Приму к сведению, – кивнул я. – До свидания, Григорий.
– До свидания, – ответил он. И вышел.
Прошло несколкьо секунд. Потом в зал вышел Витька.
– Это, сука, что было?
– Он проверял нас, – нахмурился я. – Точнее, меня.
– И? – Олег тоже вышел из жилой зоны. Цвет начал возвращаться на его лицо, но глаза оставались дикими. – Какие результаты?
– Пока что будем жить.
– Я… я его помню. Не лицо, но… ощущение. Когда он начал давить, я вспомнил. Это он уничтожил…
– Олег, – перебил я. – Потом.
Он замолчал. Сглотнул, кивнул.
Витька посмотрел на дверь, куда ушел Стравинский.
  
– Он сильнее тебя.
– Да.
– Намного?
Я вздохнул. Потер переносицу, прогоняя остатки давления из головы. В висках все еще пульсировало, и привкус металла во рту не уходил.
– Пока – да, намного. Но никто не скажет, что будет в конце.
Витька хмыкнул. Подошел, хлопнул меня по плечу, тяжело, как всегда.