Порядок вековой
— Видите ли, трудность в том, что, желая изменить историю так, чтобы радость головой до неба доставала, нужно выйти за её пределы. Сходным образом Архимед утверждал, что, имея достаточно длинный рычаг и точку опоры, он перевернёт Землю. — Он вручил металлическую пластинку Дэнису, и тот неохотно принял её.
— Точку опоры, — повторил сэр Джеффри. — Точка опоры, вот что нам нужно. Я хотел бы только, чтобы вы сохранили эту пластинку, не потеряли её. Это своего рода ключ, хоть она и не похожа на ключ; ключ, который откроет вам доступ в превосходный лондонский клуб, хоть это место так и не выглядит, и там мы продолжим разговор, если вы, пускай и из чистого любопытства, пожелаете больше узнать о нас. — Он потушил сигару. — Я собираюсь описать довольно сложный способ использования этого ключа — возможно, он вас смутит, за что я наперёд извиняюсь, но вы поймёте. После этого я пожелаю вам спокойной ночи... ваш поезд отбывает рано? О, я так и думал. Мой — в полночь. У меня здесь, в голове, надёжное расписание всех железных дорог мира, как в справочнике Брэдшоу. Итак. На этом всё. Но позвольте, я выпишу чек... о нет, не благодарите меня. Не благодарите меня, дорогой мальчик.
Когда сэр Джеффри удалился, Дэнис ещё долго сидел на веранде в ночи, с погасшей сигарой в руке. Немалые количества вина и бренди, выпитые за ужином, словно улетучились во влажный ночной воздух, так что голова у него была холодная и ясная, но это не мешало ощущению ирреальности. Поднявшись наконец уходить, он опустил хрупкую пластинку в жилетный карман, а перед тем, как лечь в постель и долго не смыкать глаз, переместил её в жилетный карман костюма бледного оттенка, который намеревался надеть следующим утром.
Как и напророчил сэр Джеффри, всю дорогу на север Дэнис провёл в раздумьях об услышанном, пытаясь подыскать более обыденное и рациональное истолкование случившемуся; весь день, пока поезд полз мимо вечных и неизменных нильских верблюдов, кочевников, женщин, стирающих бельё в каналах с барж, тонких линий пальм на краю белой пустыни, пока всё это ускользало в прошлое. Вечером, когда он наконец опустил шторку на окне купе, а насыщенно-синее небо усеяли звёзды, Дэнису явилась внезапная мысль: откуда мог тот, другой, знать, что Дэнис окажется именно там, в баре «Гранд-отеля», в тот вечер этого года, в тот самый час вечера, словно мы давно условились о встрече?
Никакая это не случайность, как говорил Давенант.
В аэропорту Исмаилии он неожиданно обнаружил, что рейс К101, забронированный отцом много месяцев назад в качестве особого подарка Дэнису, последний для величественного старого аэролёта. Старейшего аэролёта британской пассажирской флотилии, построенного в год рождения Дэниса. Как с ним поступят? Разберут на запчасти? Поставят в сухой док? Стравят подъёмный газ? Дэнис понятия не имел, какая судьба ждёт после окончания срока службы воздушное судно размером с Вестминстерский кафедральный собор.
Перед рассветом дирижабль вывели из огромного ангара; толпа феллахов в белых одеждах тянула за верёвки, и Дэнис подумал, что они, верно, потомки тех, кто тянул за верёвки на строительстве пирамид три тысячи лет назад, а ныне перемещают объект, размерами мало уступающий пирамидам, но легче воздуха. Огромные корабли всегда отправлялись или прибывали в рассветный или закатный час, но не по романтическим соображениям, а потому, что воздух в такую пору прохладен и с большей вероятностью спокоен; в любом случае, зрелище носило явственный романтический оттенок. Дэнис остановился у широкого окна, расположенного под наклоном, и посмотрел на удалявшуюся землю — удалявшуюся словно по волшебству, ведь не слышно было шума двигателей, не чувствовалось толчка при подъёме, лишь уменьшались в размерах весёлые феллахи, продолжая махать вслед кораблю. Оркестр на ВПП исполнял «Землю надежды и славы». Колоссальный овоид, почти незаметный с земли из-за серебристого теплоотражающего купола, плавно поворачивался на ветру по мере подъёма.
— Ну что, конец эры? — проговорил краснолицый мужчина в клетчатом костюме, стоявший рядом с Дэнисом. — Через десяток лет этих огромных кораблей совсем не останется. Их полностью вытеснят винтовые самолёты, а там, надо думать, и до турбореактивных наконец доживём.
— Наверное, мне бы стоило огорчиться, — ответил Дэнис. — Я с детства люблю дирижабли.
— Ну, они ведь немного медленней, — грустно откликнулся краснолицый. — А нынче все спешат. Быстрее, быстрее, всё быстрее. И ради чего это всё? Я вас спрашиваю: ради чего?
Плавные толчки «роллс-ройсовских» двигателей помогли К101 ещё немного изменить курс; пассажиры прильнули к панорамным окнам, показывая друг другу Суэцкий канал и проходящие по нему корабли, озеро Марьют и Александрию, похожую на мираж; насколько хватало глаз, тянулась влево Британская Северная Африка, а дальше — белопенное море. Несмотря на ранний час, подали традиционное шампанское, и краснолицый попутчик заставил Дэниса взять его.
— Конец эры, — проговорил он снова, печально поднимая свой фужер.
А потом облака за окнами стали смещаться, Африка ускользнула к югу — или, как уже начинало казаться Дэнису, в область воображаемого. Он отвернулся от окон и решил (это было не так уж сложно на высоте, среди пальм в горшках и плетёной мебели, с бокалом бледно-прозрачного шампанского в руке), что тема разговора, состоявшегося далеко внизу, на плоской земле, наверняка тоже из области воображаемого.
3
Рассказ временного президента
Вселенная перемещается из былого в грядущее неумолимо, неостановимо, на скорости секунда за секунду, год за год, вечно. Перпендикулярны её вечному продвижению прошлое и будущее. Будущее, надо заметить, лежит не «впереди» настоящего в потоке времени, а под прямым углом к нему; будущее любого настоящего момента можно спроецировать так далеко, как только пожелаешь, фактически в бесконечность, но когда Вселенная продвигается дальше, и новый момент настоящего приходит на смену предыдущим, предваряющее будущее также отступает в область былого, вечно устаревая. С прошлым всё примерно так же, но ещё сложней.
В великом процессе, или процессии, Вселенной нет смысла вести речь о движении вперёд или вспять. Сама эта идея противоречива. Любое мыслимое перемещение по ортогональным будущим или прошлым означает расставание с актуальной Вселенной, а из этих ортогональных прошлых и будущих ветвятся другие, снова и снова, вечно перпендикулярные времяпотоку, никогда не возвращаясь. Итак, путешественнику во времени в случае невозврата в будущие или прошлые, которые он покидал, будет казаться, что он удаляется всё дальше от сгенерировавшего их потока времени, потока, который с тех пор продвинулся и оставил его будущие позади. И действительно, чем дольше он задерживается в будущем, тем сильнее удаляется от момента актуальности, с которого начинал своё странствие, и всё меньшее сходство с этим моментом актуальности сохраняет вселенная, куда он, как ему кажется, попал.
Такие мысли, пока ещё не выраженные отчётливо, но уже склонявшие к определённым выводам, наводняли ум временного президента Дружества, пока он шёл по просторному, из кованого железа и стекла, вокзалу столицы состарившейся империи. Он остановился вытащить портсигар из кармана чёрного норфолкского пальто, а оттуда — сигару. Он закурил, и последовательно вылетевшие синие облачка дыма ненадолго прильнули к его шляпе и голове. Затем двинулся дальше. Гоминиды трудились над прозрачными двигателями имперских поездов, прибывавших на этот пересадочный узел и отправлявшихся с него; гоминиды толкали длинными сильными руками тележки, навьюченные товарами и багажом с поездов; гоминиды других разновидностей, собравшиеся в группы или одиноко стоявшие на баррикадах, держали в руках билеты, ожидали своего рейса — некоторые в сопровождении иных существ, но было их слишком немного, чтобы развеять впечатление исключительной пустынности исполинских задымлённых просторов под коваными дебаркадерами.
