Порядок вековой
Мир этот не просто населяли различные расы разумных созданий; нет, было во всём этом нечто куда более сложное. Жизни рас протекали в обособленных вселенных смысла, различных отсеках реальности, как если бы одновременно разворачивались, постепенно переплетаясь и сталкиваясь до противоречивости, четыре-пять разных сюжетов, словно романы авторов неодинакового таланта и стиля: вот исполинская матрёшка, вместившая безжалостное полицейское государство, а в неё свой черёд вложена диккенсианская структура, полная юмора и эксцентричности. Переплетение взаимосключающих мирозданий, комичное, словно скетч из «Панча», и вместе с тем, вероятно, трагичное. А может, ни то ни другое. Может, оно просто существует, соизмеряясь с тем, чем определяется вес всех фантазий: реальностью.
Перед рассветом временный президент оказался у резного каменного парапета с видом на разворотное кольцо трамваев. Вагон трамвая только что закончил рейс, из него высадились кондуктор и вагоновожатый, приземистые гоминиды в шинелях и кепи. Орудуя длинными сильными руками, они начали разворачивать вагон и готовить к обратному рейсу. Временный президент наблюдал эти обыденные манипуляции с таким чувством, словно его обонянию знаком запах салона, а осязанию — ощущение отполированных скамей под седалищем. Он знал, однако, что вчера трамваев в этом городе не было. А сегодня они возникли, как и история их курсирования, насчитывавшая десятилетия.
Нет, проку с этого мало, думал временный президент; ткань созданного им (если то был он) мира ослабела и стала фатально уязвима перед реальностью. Он запорол свою работу. Он уподобился гностическому демиургу, творцу несовершенного материального мира, слепившему пространство и время сикось-накось. Плохая работа. Но, впрочем, какой ещё могла она получиться? Что на него нашло? Как он осмелился?
— Нет, — сказала ангелица, стоявшая рядом, — Не следует тебе думать, что это твоя работа.
— Если не моя, — сказал временный президент, — то чья же?
— Идём, — сказала ангелица (я стану обозначать её в женском роде), взяв его за руку своей, маленькой и холодной. — Через рельсы и к деревьям за теми воротами.
В горле временного президента отложился тяжкий болезненный камень. Ангелица, ведущая его, казалась ему дочерью, спутницей старого слепого Эдипа. В парке (вход или входы туда, очевидно, располагались там, где это было желательно ангелам) его повели по аллее среди тисов и тёмных башен тополей, туда, где нахлёстывали друг на друга и журчали струи фонтана. Они сели на мраморном краешке фонтанной чаши.
— Маг поведал мне, — начал временный президент, — что вы ощущаете изменения, производимые нами тогда, в прошлом. Это действительно так?
— Они подобны удару бесконечно длинного хлыста, — отвечала ангелица. — По всей протяжённости времени взвивается и щёлкает он, чтобы упасть уже в новой конфигурации; не только отрезок времени вспять до момента изменения, но и всё будущее затрагивает он. Мы почувствовали, как нас самих вызывает к жизни, мы, старейшие из Древних Рас, но вместе с тем лишь последние плоды ваших изменений; мы узрели этот миг среди эонов нашего прошлого и догадались о нашем будущем.
Временный президент вытащил носовой платок и прижал к лицу. Ему захотелось плакать, но слёзы не навернулись на глаза.
— Мы любим этот мир, этот единственный мир, так же сильно, как вы, — молвила ангелица. — Мы его любим, нам невыносимо чувствовать его деградацию и болезненность. Лучше пусть его не станет совсем, чем так, как сейчас, когда он умирает.
— Я сделаю всё, что в моих силах, — сказал временный президент. — Я отыщу того, кто совершил это изменение. Мне кажется, если это не я, то я знаю, кто. Я его попробую отговорить. Научить его, показать то, что открылось мне; заставлю увидеть...
— Ты не понимаешь, — вежливо перебила ангелица, бросая взор на часы. — Не с кем говорить. Никто не преступал правил.
— Но нарушение правил должно было случиться, — возразил временный президент. — Вы, ваша эпоха, не так уж далеки от нас, от моего собственного времени! Но этот мир, этот город, эти расы... они...
Не столь далеки во времени, — сказала ангелица, — но отстоим на много времён. Вы сами понимаете, каково это. Когда вы, члены Дружества, появляетесь на времялиниях, поступь ваша генерирует случайные отклонения в мирах, которые вы посетили. Вероятно, вы не вполне представляете себе, как накапливаются эти отклонения, как суммируются они здесь, в конце пути.
— Но ведь эти изменения так мимолётны! — воскликнул временный президент. — Дэн Фашэнь объяснял. Молекула там, молекула тут, не более того; координаты далёкой звезды; что-то тривиальное, скажем, имя цветка или деревушки. Слишком их мало, слишком они незначительны и труднозаметны.
— Они нарастают экспоненциально с каждым изменением, и с тех пор, как ты последний раз председательствовал в совете Дружества, оно не сидело сложа руки. За эти дни успели накопиться случайные перемены, небольшие погрешности. Так заметает песок улицы покинутого города, пока не скроет его из виду совсем.
— Но откуда именно такие перемены? — в отчаянии вопросил временный президент. — Не может этот мир быть суммой тех историй, просто не может. Он такой... такой...
— Наверное, такова была воля случая. А может, с течением времени мир становится покорней желаниям. Нет резона в это верить, но мы верим. Вы, все вы, не могли знать, что вызываете этот мир к жизни, но таков уж он получился, желательный для вас мир.
Она потянулась к фонтану, брызги оросили пеной её ладонь. Временному президенту вспомнился мост через Замбези и брызги далёких водопадов. Да, к этому они и стремились, всё верно; мир идеальной иерархии, лишённый всяких перемен, навеки. О Боже, как они о нём мечтали! Одиночество постоянных изменений — куда до него одиночеству в глуши или бунде. Он знал, что после землетрясений выжившие днями и неделями боятся, не уйдёт ли снова земля из-под ног; а каково членам общества, у которых выдёргивали из-под ног само пространство и время, чтобы больше не вернуть назад, и так не единожды, но стократно? Каково ему самому?
— Я расскажу тебе, каким мне видится конечная точка всех ваших устремлений, — негромко проговорила ангелица. — В дальнем конце истории последнего изменившегося мира, после того, как нечему будет меняться. Там только лес, растущий в море. Я говорю «лес» и «море», но таковы ли эти среды, как следует из выбора слов, или отличаются, мне неведомо. Море спокойное, лес густой: он тянется вверх с чёрного дна, а верхушки его крон достигают солнечного сияния, проникающего в тёплые верхние слои вод. На этом всё. Ничего больше не останется. Навеки. Ваши желания сбудутся, в Империи настанет покой. Никаких перемен, никаких больше перемен, никогда. Никакой больше путаницы среди вещей, невозможность принять высшее за низшее, худшее за лучшее, перепутать слугу с хозяином. Вечный мир во всей Империи.
Временный президент плакал. Болезненные слёзы изливались из глубин его естества, так давно закрытых и запертых на замок. Слёзы струились по его щекам, затекали в уголки рта и под жёсткий воротничок. Он знал, как надлежит поступить, но не знал, что можно для этого предпринять.
— Дружество нельзя отвадить от всего этого, — сказала ангелица, взяв временного президента за руку. — От всего этого, включая наше с тобой пребывание здесь, а также лес, растущий в море. Их причина в самом возникновении Дружества.
— Но тогда...
— Дружество необходимо вычеркнуть из истории.
— Я не могу.
— Ты должен.
— Нет, нет, я не могу. — Он в ужасе заслонялся от её лучезарного взора. — Я... то есть... я понимаю, так надо, если уж... Но не я.
— Почему?
— Это против правил. Не знаю, к чему это приведёт. Не могу представить. Не хочу представлять.
— Правил?
— Дружество возникло, — проговорил временный президент, — когда британский искатель приключений Сесил Родс погиб от пули молодого человека по имени Дэнис Уинтерсет.
