Бывает и хуже? Том 7 (СИ)

Ненадолго в их разговоре повисла пауза.
— Я… я не хочу в этом участвовать, — выдавил из себя Илья.
— Поздно, — хмыкнул Якубов. — Ты в этом уже участвуешь. С того момента, как сел со мной в этот поезд. С того момента, как у тебя на приёме сам же завёл этот разговор и предложил «надавить на Агапова». Помнишь? Это была твоя идея, Бумагин, не моя. Я её просто доработал.
Илья молчал.
  
— И ещё, — обманчиво мягко добавил Якубов. — Алевтина Романовна — женщина нервная. Не хотелось бы, чтобы она вдруг узнала о некоторых вещах, которые её сын… Ну, скажем так, делал в свободное от работы время. Это её сильно расстроит. А такой хороший сыночек не хочет же расстраивать маму?
Как будто это к самому Якубову не относится. У него самого тоже с матерью не всё гладко.
— Я всё сделаю, — выдавил из себя Бумагин. — Но потом не хочу тебя больше видеть.
— И не придётся, — отозвался Якубов. — Закончим с этим и разойдёмся каждый своей дорогой. А поезд пойдёт своей.
Разговор у них явно заканчивался, и я отправился в туалет.
Потом вернулся на своё место и стал обдумывать ситуацию. Их союз трещит по швам, это очевидно. Так же как и то, что Якубов придумал для меня что-то особенное. Как мило с его стороны.
Бумагин этому уже и не рад. А потому что не надо было изначально связываться с Якубовым. Гнилой он человек.
— Уважаемые пассажиры, — внезапно раздался голос из динамика. — Если в поезде есть медицинский работник, просьба срочно подойти в десятый вагон. Пассажиру плохо.
Я встал мгновенно — рефлекс, отработанный годами. Годами из прошлой жизни, месяцами из этой. Илья после секундной заминки тоже поднялся.
— Тоже, может, чем-то помогу, — неуверенно сказал он.
— Идём, — кивнул я.
Глядя на нас, зачем-то поднялся и Якубов. Я даже говорить ему ничего не стал, мы с Ильёй поспешили в другой вагон.
В десятом вагоне нас встретила проводница и махнула рукой в сторону третьего отсека. Там, на нижней полке у окна, лежал мужчина лет сорока, скрюченный в позе эмбриона. Лицо его было желтовато-серым, покрытым испариной. Дышал он часто и поверхностно. Рядом валялся пластиковый пакет, в который его, видимо, рвало.
— Сколько раз вырвало? — сразу же спросил я.
— Шесть, — простонал он. — Может, семь. Я уже сбился. И облегчения никакого, доктор, только хуже становится. В живот словно гвоздь забили. И в спину отдаёт. Сил нет терпеть.
Я достал прихваченный с собой тонометр и фонендоскоп. Принялся за осмотр.
— Что вчера ели? — спросил Илья.
— Шашлык, — простонал пациент. — У друга юбилей был, посидели хорошо так.
— Жирный шашлык был? — вздохнул я.
— Из баранины, — простонал мужчина и еле сдержал новый рвотный позыв. — Вкусный, зараза!
Пока Илья собирал анамнез, я занимался осмотром. И внешним: пальпировал живот, измерял давление, пульс. И через прану. Поджелудочная, без вариантов.
Острый панкреатит на фоне алкогольно-пищевой провокации. Классика, заболевание «выходного дня». И опасное, потому что острый панкреатит — это потенциально летальное состояние, при тяжёлых формах смертность достигает тридцати процентов.
Прана чётко показывала потоки, ведущие к поджелудочной железе. Она в состоянии острого отёка, ткани воспалены, ферменты начали аутолиз, то есть железа в буквальном смысле начала переваривать саму себя. Уровень амилазы я бы оценил как поднятый в пять-шесть раз от нормы минимум. Тяжесть средняя, не лёгкая, но и не молниеносная.
— Острый панкреатит, похоже, — Илья был того же мнения. — Надо в больницу.
— Вызовите скорую к ближайшей станции, — распорядился я проводнице.
Она тут же убежала выполнять распоряжение. Любопытные пассажиры то и дело заглядывали в наш отсек.
— Пока что стандартные рекомендации, — я посмотрел на Илью, давая ему закончить.
— Голод, холод, покой, — кивнул Бумагин. — Покой уже есть. Никакой еды, никакой воды, даже глотка нельзя. Холод на живот, надо сбегать в вагон-ресторан, там наверняка есть холодильник.
— Сейчас, мороженое принесу! — проводница уже успела позвонить в скорую и теперь метнулась снова в своё купе.
Пациент вдруг хрипло засмеялся.
— Постоянно думал, для чего вообще в поездах это мороженое продают втридорога, — поморщившись, проговорил он. — А вот оно зачем, оказывается. Надеюсь, платить за него не заставят.
Ну, если шутит — то всё будет хорошо.
Проводница принесла мороженое. Мы обернули его полотенцем и положили пациенту на эпигастрий. Он застонал, но затем стон постепенно превратился в облегчённый выдох.
— Полусидя, — продолжал распоряжаться Илья. — Чтобы поджелудочная не давила на солнечное сплетение. Колени к груди. И не двигайтесь. Дышите ровно. Скорая будет через… — он посмотрел на меня, я пожал плечами, поскольку расписания не знал, — через сколько-то, в общем. Скорая разберётся.
Я тем временем незаметно пустил в зону поджелудочной мягкий поток праны. Не лечащий, а противоотёчный и противовоспалительный. Снять остроту, чтобы до приезда скорой пациент дотянул в стабильном состоянии. Я не собирался его лечить полноценно, острый панкреатит лечат в стационаре, под капельницами, с биохимией и УЗИ. Но облегчить до приезда скорой я мог.
И облегчил. Мужчина минут через пять заметно успокоился, дыхание выровнялось, цвет лица из землисто-жёлтого стал чуть более розовым. Илья посмотрел на это с лёгким удивлением. Он, как гастроэнтеролог, знал, что острый панкреатит так быстро не отпускает. Ничего, это всегда можно объяснить фразой «в медицине бывает всякое».
В этот момент сзади раздался характерный щелчок.
Я обернулся. Якубов стоял в проходе, держа телефон на вытянутой руке, и снимал нас.
— А что? — поймав мой взгляд, невозмутимо сказал он. — Может, материал для статьи получится. «Самоотверженные врачи в поезде дальнего следования». Народ должен знать своих героев. Я частный канал веду в «Максе», туда и выложу.
Я вздохнул и закатил глаза. Но сейчас был сконцентрирован на пациенте.
А вот соседи пациента не промолчали.
— Мужчина! — укоризненно возразила женщина. — Уберите телефон. Тут человеку плохо, а вы как стервятник.
— Это не ваше дело, я работаю, — огрызнулся Якубов.
— Убери телефон! — поддержал её мужчина. — Совсем уже оборзел, сейчас тебя пойду в туалете сниму и тоже канал заведу!
Другие пассажиры подключились и тоже принялись требовать выключить телефон. В конце концов Якубов сдался и спрятал его в карман.
Прекрасный плацкартный народ. Порадовали меня.
Через двадцать минут поезд встал на станции. На перроне нас уже встречала бригада скорой с каталкой. Илья и я проводили пациента до выхода, передали бригаде, коротко надиктовали анамнез, симптомы, давление и пульс. Фельдшер всё записал.
Учитывая мою помощь праной — с пациентом всё будет хорошо.
— Голод, холод, покой, — напоследок зачем-то ещё раз повторил Илья.
— Спасибо, коллега, — фельдшер пожал ему руку. — Дальше наша работа.
Мы развернулись и пошли обратно к вагону. Мимо нас на улице прошмыгнул Якубов с телефоном в руках.
Мы вернулись к себе в вагон и перевели дыхание. Поезд тронулся.
— Ой! — внезапно испуганно проговорил Бумагин.
Я посмотрел на него. Он, расширив глаза, глазел в окно. А в окне за поездом бежал Якубов, размахивая телефоном в руках. И что-то орал.
М-да, этот полудурок умудрился опоздать на поезд.
Я поспешил к проводнице.
— Там пассажир один не успел сесть, — заявил я. — А поезд можно как-то остановить?
— Нельзя, — покачала она головой. — Поезд уже отошёл от платформы. Состав не остановят из-за того, что один пассажир замечтался на перроне. Догонит на такси, если ему так нужно в Питер. По инструкции так.
  
Я вернулся к Илье и пересказал ему ответ проводницы.
— Так и думал, — хмыкнул он. — Он сейчас чуть с перрона не упал и начал грозить кулаком вслед поезду. Но догонит на следующей же станции, я уверен.
— Догонит, — согласился я. — Но не сразу.