В августе сорок второго (СИ)

— Как? Что? Это… это я решил, что так смогу быстрее втереться в доверие, вы же видите, что получилось…
Он старается держаться выбранной линии защиты, хотя и не настолько уверен в себе. Вижу, что Леонид Федорович чуть заметно улыбается, да, его подопечный до этого допроса держался наглее. Инициатива переходит к нему.
— Магда Клюгге показала, что у вас было достаточно возможностей сдаться или незаметно включиться в игру, а когда ваши агенты не пришли ни в одну из контрольных точек, вы сделали предположение, что они арестованы. Ознакомьтесь.
Старший майор госбезопасности подвинул к Шило протокол допроса его напарницы. Тот впился в бумагу глазами, руки затряслись. Пора добивать.
— С какой целью вы включили в переданную шифровку сигнал о том, что работаете под контролем?
Шило поднимает на меня взгляд: он потрясен и испуган. Он не может понять, как про это додумались, просто не понимает, поэтому его надо добить:
— Точка после позывного. Вы не должны были в нечетных сообщениях точку ставить, в четных, наоборот.
Вот так и работают послезнания, особенно, если тебя ознакомили с нужными документами вовремя. И моя фотографическая память пока что не давала сбоев. Теперь пора отойти на второй план. Инициативу на себя взял Райхман. Я отхожу к окну и предаюсь воспоминаниям, происходящее в допросной комнате меня не особенно интересует. Спросите, почему не использовали «детектор лжи». Так получилось, что полиграф НКВД был в ремонте, он состоит из нескольких не самых совершенных медицинских приборов, и его слабое место — датчики, которые надо часто менять. А тут вышел из строя основной пульт. В общем, все как всегда. А всего таких приборов на страну три штуки. Потому что дорого. И потому что многие детали надо покупать заграницей. За золото. А золото такая странная штука, очень быстро заканчивается. Сколько его было потрачено на то, чтобы разжечь пожар мировой революции! И тут мысли перескакивают на тот разговор, который состоялся на Ближней даче весной этого года.
Небольшая комната, книжные шкафы, письменный стол, несколько телефонов на нем. Это — кабинет Сталина на Ближней даче. Время довольно позднее, совместный ужин, за которым мы почти все время молчали — позади. Иосиф Виссарионович о чем-то думал, я мандражировал. Извините за такое моёвременное слово, но как еще описать свое состояние, как? Точнее не подберешь. Вопрос прозвучал. Сталин посмотрел на меня исподлобья и спросил:
— Ты точно хочешь знать, что произошло на самом деле?
Как в пропасть прыгаю, но отвечаю твердо, стараясь не выдавать волнения:
— Так точно, товарищ Сталин, хочу.
— Харашо!
Опять-таки, волнение вождя ощущается только через то, что в одной фразе резко прорезается грузинский акцент. Внешне он спокоен. Мы проходим в кабинет. Иосиф Виссарионович нарочито медленно набивает трубку табаком, распотрошив при этом несколько папирос, неизменная пачка «Герцоговины Флор» закончилась и отброшена за ненадобностью, спички… никакой дрожжи в руках нет, значит всё, волнение прошло, он уже взял себя в руки. И зачем я задал этот вопрос, зачем? Но сорвался с языка, теперь уже ничего не поделать. Нет, не надо себе лгать. Репрессии тридцать седьмого — это то, что мешает мне до сих пор безоговорочно стать на сторону Сталина и его команды. Ведь Гражданская позади. Зачем нужен был этот вал беззакония? Или я чего-то не понимаю? Сейчас, думаю, что-то смогу понять. Выпустив в пространство пару клубов ароматного дыма Иосиф Виссарионович смотри на меня совершенно спокойно, в его глазах ни обиды, ни растерянности нет, а какая-то рассудительность, мудрость, то, что приходит к человеку с большим жизненным опытом.
— Ну что, Андрей Толоконников, тебе нужен этот разговор, хорошо. Но начну я немного с другого времени. Когда мы, большевики, шли к власти, в семнадцатом году мы были небольшой, я бы даже сказал, что мы были маленькой партией, которую почти разгромили после революции пятого года. Мы понимали, что надо менять ситуацию в стране. И партия была единым организмом, в котором имели место дискуссии, но главные идеи были одинаковыми. Это была наша идеологическая платформа. Идеология партии оставалась неизменной, менялись тактические приемы достижения цели. Февральский заговор генералов и думских политиков застал нашу партию врасплох. Мы были не готовы к такому резкому развороту событий. Ленин был в Швейцарии, вместе с большинством руководителей партии, тут оставалось несколько видных большевиков в ссылке и пара человек — на воле. Тогда было принято единственно верное решение: расширить численность партии за счет близких нам организаций, которые не имеют сами по себе большого политического влияния. Тот же БУНД, например. В партию пришли чуждые ей, хотя и близкие по каким-то вопросам элементы. Это один момент. Второй момент был в том, кто финансировал нашу партию. Мы создавали миф, что организация строилась за счет экспроприаций, то есть террористических актов, скрывая истинные источники финансирования. Их было три: больше всего денег давали староверы, купцы и промышленники, которые мстили царскому режиму за многовековые угнетения, но с Февралем они свою задачу выполнили, поток финансов оттуда резко упал. Концы обрубили. Они это умели: чтобы скрыть схемы финансирования революции пятого года убрали Савву Морозова. А тут пригодились контакты, инициированные Парвусом. Для Германии Временное правительство, контролируемое Антантой, не было выходом из положения. Но кроме немецких денег появились и американские. Троцкий и его группа. Они внесли очень солидный финансовый вклад в революцию. Еврейские банкиры Европы тоже подкинули денег: они, как и американцы были заинтересованы в развале Российской империи, тем более, что антисемитское Временное правительство их не устраивало совершенно. Свердлов. Это через него. И благодаря его влиянию часть левых эсеров стала с нами сотрудничать. Посмотри:
 
Сталин подошел к столу, вытащил шахматные фигурки из ящика стола. Выставил белого ферзя, которого окружили три белые пешки.
— Такой была наша партия до кооптации.
Потом вытащил несколько фигурок, теперь белого ферзя окружали пешки, слоны, ладьи красного, белого, черного, коричневого цветов. Их было больше, но картинка получалась пестрой.
— Вот такой стала наша партия после принятия новых членов. Денег стало больше, это да, возможностей вести агитацию тоже, скажи, Андрей, такой партией можно захватить власть? А мы уже понимали, что сделать социальные изменения можно только взяв власть в руки!
Посмотрев на эту пеструю картинку, я вздохнул:
— Такой группой прийти к власти невозможно: внутренние противоречия рано или поздно разорвут этот временный союз!
— Верно думаешь, товарищ Толоконников! — настроение Сталина чуть улучшилось.
— Временное правительство было слишком аморфным и вело страну к катастрофе быстро и уверенно. Они пытались заморозить социальные противоречия, продолжая оплачивать военные успехи стран Антанты жизнями наших солдат. И ничего для простых людей не делали. А что еще хотеть от правительства большого капитала? Только расширение возможности грабить казну и набивать свои карманы. И очень большое искусство Ленина было в том, чтобы из вот этой аморфной и разноидейной массы удерживать общий партийный курс. Владимир Ильич умело маневрировал между этими группами. В этом была его гениальность!
Сталин вновь раскурил трубку, выпустил в воздух еще несколько клубов дыма и произнес:
— Я тебя этим кратким курсом в историю партии не утомил?
— Никак нет, товарищ Сталин!
 
— Ну вот, военизировался ты в этом времени, товарищ Андрей Толоконников! Продолжим.
Сталин смахнул фигурки в ящик стола и расставил их по-другому: теперь около белого ферзя стояли три красные пешки, несколько черных коней и белая ладья с россыпью белых пешек.
— В партии сложились три группы: одна группа соглашатели, которые настаивали на мирном сосуществовании с буржуазным правительством, Зиновьев, например, их было меньшинство, большая часть партии взяла курс на военное противостояние с Временным правительством. Создавались советы, а у них должны быть боевые дружины, которые и могли стать оружием будущего переворота. Только в этой группе тоже не было единства: большинство, в том числе Ленин и Троцкий выступали за переворот и начало мировой революции, первым этапом должен был стать захват власти и установление сепаратного мира с Германией. Самая маленькая группа считала, что надо взять власть, сохранить государство как трамплин для мировой революции, двигаться постепенно, аккуратно, в эту самую маленькую группу входил и я. Мы тоже считали, что Россия должна выйти из империалистической войны. Но у нас не было такого стремления быстро и немедленно начинать мировую революцию во всем мире. Хотя бы потому, что ресурсов одной отсталой страны, какой была Российская империя, для мировой революции было мало. Так получилось, что наши интересы совпали с интересами части русского генералитета. Далеко не все были в восторге от пробританского Февральского переворота. На меня вышел генерал Потапов. Я в то время занимался изданием газеты «Правда». Про генерала Потапова я слышал еще во время июньского кризиса, когда тот пытался добиться отмены приказа № 1 Временного правительства. Ты в курсе этих событий, товарищ Толоконников?