Снова моя (СИ)

Все-таки у судьбы очень жестокие методы воспитания. Не ценил? Выкобенивался? Ставил свое «я» выше остальных? Пф-ф, хрясь лопатой по башке, чтобы корону поправить и нет проблем.
Теперь вот такая прогулка в парке, рядом с колючей, словно морская звезда женой — уже кажется счастьем.
Я прекрасно понимал, что у нас все на грани, что, если позволю, она просто уйдет. Лимит доверия и прощения исчерпал и дальше только ампутация на живую.
  
Ксения выдержит. Она сильная. Переживет.
Что бы ни случилось, расправит плечи и пойдет, дальше не оглядываясь на всяких никчемных неудачников, посмевших нанести обиду.
Только вот хрен она куда уйдет. Не отпущу. Моя.
И я сделаю все, чтобы она была счастлива. Чтобы каждый ее день начинался с уверенности в том, что все будет хорошо. Что рядом именно тот мужчина, которые ей нужен. То, кто защитит, разведёт руками грозовые тучи и не предаст.
Прошлая ошибка слишком дорого мне стоило. Я вынес из нее жестокий урок, и больше не собираюсь допускать ошибок.
Ксения и Влад — моя жизнь. Семья, ради которой я готов на все.
Жаль только, что чтобы это понять, мне пришлось почти потерять.
— Чего ты хочешь от меня Бессонов? — спросила Ксения, присаживаясь рядом с Владом на корточки и отряхивая его варежки, — Прощения за тот инцидент с голыми трясущимися телесами у тебя на коленях? Прощаю. Что поделать, страсть, гормоны, пресловутое мужское «я самэц, мне можно». Тут уж не до клятв верности, успеть бы бойца вовремя расчехлить.
— Ксень, прекрати!
Ее слова были такими хлесткими и в то же время циничными, что у меня невольно закалило щеки. Да какое там закалило! Взрослый мужик бездарно покраснел.
— Ну что ж ты так застеснялся Тимур. Не чужие ведь люди, — а глаза такие холодные, что «не чужие» звучало как самая жуткая издевка.
Чужие. Настолько, что становится страшно.
За этот год пропасть между нами разрослась до колоссальных размеров. Ксения отвыкла от меня, и при повторном знакомстве отнеслась настороженно, как к опасному чужаку, рядом с которым надо держать ухо востро, потому что может укусить, а теперь все стало еще хуже. Добавилась вся прелесть воспоминаний и ее убежденность в том, что от меня надо держаться подальше только усилилась.
И как тебе задачка, Бессонов? Как будешь справляться? Как станешь приручать дикую кошку, которая совершенно не хочет быть прирученной. Тем более тобой.
Я могу. Все, что угодно могу. Сделать так, что нас никогда не разведут. Посадить ее на цепь. Шантажом, угрожая отнять ребенка, могу заставить ее прогнуться и принять мои условия.
Могу.
Но не хочу
Не хочу, чтобы она ненавидела меня еще сильнее, чем сейчас. Не хочу, чтобы наша семья превратилась в обузу для нее. Чтобы наш дом она воспринимала, как тюрьму, а меня как главного надзирателя и палача, который распоряжается ее жизнью в угоду своим желаниям.
Не хочу!
Потому что ни черта хорошего из этого не выйдет. Пропасть будет только расти, отчуждение усиливаться, а каждый раз, после того как мы окажемся в койке — а мы ведь окажемся, потому что я с ума схожу от желания прикоснуться, — она будет стоять в душе и драить себя жесткой мочалкой, пытаясь смыть с себя мой запах и мои прикосновения. Потом смирится и превратится в равнодушную куклу, у которой не останется ни мечты, ни желаний.
И все это время Влад будет видеть несчастную мать и расти в атмосфере постоянного напряжения, ненависти, злых взглядом и едких слов.
Я не хочу такой судьбы ни ей, ни ему, ни себе. Хватит прошлых ошибок, в этот раз надо все сделать по-человечески, даже если это и идет вразрез с моими внутренними демонами.
Борьба с ними — это только моя проблема. Моя расплата за содеянное. Я не стану втягивать в нее тех, кто и так пострадал от моей самоуверенности.
Но как же сложно, мать вашу. Как сложно, смотреть ей в глаза и не видеть там привычного отклика.
Я и правда знал, что перегибаю, но не мог иначе. Жить одному в доме, где нет ее, нет Влада — это все равно что приходить в пустой склеп. Лучше уж в неуютной маленькой квартире, но знать, что они за стенкой. И изнывать от этого знания, бесится от невозможности присоединиться. Сидеть за столом в маленькой, плохо обустроенной кухне и до рези в ушах прислушиваться к тому, что у них там происходит…
Кто же знал, что спустя пару недель именно эта привычка прислушиваться, сыграет решающую роль в нашей жизни.
***
В тот день, я вернулся домой как обычно, что-то поел, устроился на кухне с ноутбуком, планируя полночи провести за работой. Все равно в последнее ни хрена не спалось. Если удавалось перехватит за ночь три-четыре часа уже хорошо.
За стеной тихо бухтел телевизор и едва раздавался голос Ксении. Слов не разобрать, но на душе становилось теплее и казалось, что я не один на всем свете.
Потом захныкал Влад. Наверное, опять куда-то полез и навернулся. Как и все малыши в его возрасте он был чрезвычайно деятелен, целеустремлен и уверен в своих силах несмотря на то, что порой с трудом держался на ногах.
В этот раз, видать, тюкнулся сильнее обычного, потому что плач никак не замолкал. Наоборот, становился все громче и отчаяннее, отдаваясь болезненным эхом в груди. Почему он так заливается? Почему Ксю его не успокоит? Он же с ней всегда тише воды, ниже травы, идеальный, ласковый ребенок.
Я поднялся из-за стола, подошел к стене, разделяющей наши квартиры, и прижался к ней ухом. С той стороны ничего кроме плача не раздавалось. Ребенок просто надрывался, и я не слышал, чтобы мать пыталась его успокоить.
Нехорошие предчувствия сдавили грудную клетку. Я набрал номер Ксении и, насчитав десяток гудков без ответа, рванул на выход.
Что-то не так.
У меня были ключи от ее квартиры. Дубликат, сделанный втихаря, на тот случай если вдруг что-то случится. Например, как сейчас
Я выскочил на лестничную клетку и вдавил кнопку звонка. Сильно вдавил, нервно. За дверью раздалась надрывная трель, но никто не открыл и детский плач стал громче.
К черту приличия, даже если я ошибся и потом Ксю скажет, что я охамел и без спроса вломился к ней в квартиру. Пусть хот в суд подает…
Я не ошибся.
В квартире везде горел свет. Я бросился туда, откуда доносился плач и обнаружил Ксению на полу и без сознания, а рядом перепуганного Влада.
— Тише, тише! Все хорошо.
Я опустился на пол, одной рукой прижал сына к себе, второй проверял пульс у Ксении. Живая. Дышит. Только бледная и не шевелится.
Я попытался привести ее в сознание. Потрепал по плечу:
— Ксень, очнись.
Ноль реакции.
Тогда принялся растирать холодные руки, попутно пытаясь успокоить Влада. Он все никак не мог остановиться и продолжал всхлипывать
— Тише, парень, тише. Надо маме твоей помочь.
Он будто понял, о чем я говорил. Судорожно вздохнул и потянулся к ней.
Я поставил его на пол, и аккуратно переложил Ксению на диван. Накрыл пледом.
— Видишь, мама спит. Устала, — приходилось говорить тихо и размеренно, чтобы не пугать его еще больше.
А самого прямо скручивало от страха. Что если сейчас опять это случится? Снова провал, после которого нас откатит далеко назад?
Пока к нам ехал врач, я сидел рядом с ней и держал за руку, набирая всякую ересь:
— Поправишься, Ксень и поедем отдыхай. Помнишь тот домик на Алтае? Я сниму его на месяц, отложу в сторону все дела, телефоны и мы будем там втроем. Ты, я, Влад и никого постороннего. Будем встречать прекрасные рассветы над полями цветущего маральника. Ты же любишь рассветы? Или закаты? Что угодно выбирай, я все тебе дам. Все что угодно. Только будь со мной, с нами. Ты же знаешь, как сильно мы тебя любим. И я, и Влад.
  
Я просил у нее прощения, клялся, в том, что всю оставшуюся я жизнь буду исправлять свой проступок и беречь ее как самую большую драгоценность. Что угодно сделаю, главное, чтобы поправилась.
Врач приехал так быстро, как смог по загруженным вечерним улицам. Провел беглый осмотр, померил давление, посветил в глаза и вынес вердикт: