Снова моя (СИ)

Кто бы знал, как сильно это меня вымораживало. Хотелось схватить за плечи. Хорошенько встряхнуть и прокричать:
— Посмотри на меня! Это же я.
Ксения не купилась ни на оплату, ни на график и вместо того, чтобы с радостью согласиться, попыталась аккуратно убедить меня в том, что совершенно не подходит на роль няни для моего сына.
Ее желание уйти было практически осязаемым. Обычно, когда хотят устроиться на работу, начинают всячески себя нахваливать, а Ксения, наоборот, прямым текстом говорила:
  
— Вы можете нанять любую няню
Да сдались мне эти няни! Я хочу, чтобы ты была здесь. Рядом с нами, как прежде. Хочу, чтобы Влад радостно смеялся и говорил «мама», а я снова купался в улыбках и взглядах, наполненных любовью
Да, я гребаный эгоист. По совместительству собственник и тиран. Идиот, который сам все сломал, своими собственными руками…
***
От нереальности происходящего, от неправильности этого момента, меня просто прибило. Сидел перед ней, как идиот, и двух слов не мог нормально связать. Все мое красноречие, весь опыт и умение манипулировать людьми в этот момент просто испарились.
Тимур Бессонов чувствовал себя беспомощным котенком и не знал, что делать дальше. Скажи кому — засмеют.
Приказать? А кто я такой, чтобы ей приказывать? Обнаглевший посторонний, которого она запросто пошлет?
Заставить? Удержать силой? Я могу.
Только что это даст, кроме презрения и страха?
Эту проблему не решить привычными мне методами. Не продавить, не прогнуть.
Мне не нужен ее страх и вынужденное повиновение. Я не хотел в ее глазах снова становиться самовлюбленным чудовищем, которого волнуют только его собственные желания. Я хотел вернуть ее любовь.
И козырь у меня был только один. Влад.
Мой расчет был простым. Она должна находиться рядом с сыном. Должна почувствовать. Вспомнить. Понять.
А я…я стану ради нее другим.
***
Она тоже изменилась. Научилась выстраивать границы и не пускать за них посторонних. Меня, например.
И это было просто пипец как выматывающее. На каждую мою реплику, иногда откровенно провоцирующую, она отвечала сдержанно, но твердо. Не прогибаясь, раз за разом подчеркивая, что не собирается идти у меня на поводу.
Я гордился ей. Честно. Даже несмотря на то, что отчаянно хотелось подскочить к ней, схватить за плечо и хорошенько встряхнуть
Все правильно девочка. Ты молодец. С такими как я иначе нельзя, иначе корона начинает сдавливать мозги.
Потом она поинтересовалась матерью Влада.
— Тебя интересует женат ли я?
Провокационный вопрос. Мне хотелось увидеть хоть какую-то реакцию— смятение, покрасневшие щеки, прикушенную губу. Что угодно, что выдало бы ее интерес к моей персоне.
Но нет, Ксения снова провела границы:
— Меня интересует исключительно мать ребенка. Потому что даже если сейчас собеседование проводите вы, то в дальнейшем, основной контакт по малышу будет именно с матерью.
— Скажем так…она жива, здорова, но не с нами.
Это просто мясорубка какая-то. Меня аж колотить изнутри начало.
— Это не мое дело, но возможно ребенку лучше быть с родной матерью, чем с нянями.
Серьезно? Ксень, не издевайся надо мной. Пожалуйста. Я и так на грани.
Все, что мне удалось из себя выдавить, это убогое:
— Возможно.
В ответ она прохладно улыбнулась и встала:
— В любом случае, мне кажется, собеседование можно считать законченным.
Она отказалась встречаться с Владом, и мне пришлось в спешном порядке звонить Тамаре, чтобы они зашли в дом.
Наверное, я всё-таки ждал чуда. Ждал, что сейчас она увидит его, и тут же все вспомнит. И мы уже будем решать наши проблемы и то, как жить дальше, а не танцевать в темноте, словно слепые котята.
Увы не сработало.
Она увидела его…
Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал мне, что я буду задыхаться, наблюдая за тем, как Ксения улыбается сыну, а потом говорит, что он похож на меня, я бы сказал, что этот кто-то полный идиот. А сейчас…сейчас мне хотелось сдохнуть от того, во что прекратилась наша жизнь. Это настолько неправильно, настолько больно, что невозможно найти слов, чтобы как-то сгладить ситуацию.
Тамара, бледная как смерть, чуть ли не ревела. Смотрела на меня, глазами, полными непролитых слез, и взглядом умоляла что-то сделать.
Я жадно, чуть ли не до боли всматривался в ее лицо, пытаясь уловить хоть малейшие признаки узнавания, но все было тихо. Даже если у Ксении что-то где-то кольнуло, снаружи она оставалась все так же спокойна.
Еще я боялся срыва. Боялся, что ей снова станет плохо, как тогда в больнице после аварии. Когда стоило ей увидеть меня, так начиналась форменная истерика, во время которой я чувствовал себя беспомощным куском дерьма.
Я ничего не мог исправить. Ничего. Все мои связи, деньги, влияние оказались бесполезными погремушками. Мои слова ничего не значили. Мои желания годились только для того, чтобы ими подтереться. Я тогда приходил домой, в пустую спальню и часами сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Это был ад.
Сейчас не произошло ни срыва, ни узнавания. Это не победа, и не проигрыш. Эта наша новая реальность, с которой надо что-то делать.
— Я подумаю над вашим предложением, — сказала Ксения и только глухой идиот не расслышал бы в этом отказ. Таким тоном обещают перезвонить после собеседования и никогда не перезванивают.
***
— Она не вспомнила, — грустно сказала Тамара, когда дверь за нашей гостьей закрылась, — а я так надеялась…
— Я тоже.
Влад сурово нахмурился. Такой маленький и такой серьезный. Он бы наверняка улыбался чаще, если бы с ним была мать, которая в нем души не чает, которая бы зацеловывала его с ног до головы, читала по вечерам сказки и дарила свою любовь.
Я взял его на руки и отправился в детскую, на ходу извиняясь за нашу дурацкую неправильную жизнь.
Прости парень. Я все просрал.
Чуть позже позвонила Ольга:
— Как все прошло?
— Никак.
— Она не узнала?
— Нет.
— На работу согласилась?
— Нет.
В трубке раздался надсадный вздох:
— Сказала почему?
— Мы не настолько близки, чтобы обсуждать такие вещи, — скривился я.
А когда-то могли обсуждать все, что угодно…
— Ладно, приедет — я у нее все выспрошу.
Мне вдруг отчаянно захотелось услышать правду от самой Ксении, поэтому:
— Наберешь меня и поставишь на громкую связь.
— Но…
— Сделаешь так, как я сказал.
Недовольство Ольги ощущалось даже через трубку, но, когда меня волновали такие мелочи?
Звонок прозвучал примерно через час. Я тут же схватил трубку, потому что все это время ждал.
— Поднимается, — коротко сказала Ольга.
Затем раздался шорох — она опустила телефон в карман, а спустя пару минут я услышав бодрое Ксенькино:
— А вот и я!
Она даже звучала не так, как со мной. Живее, задорнее, от души. Тогда как мне достался лишь настороженный холод.
— Как все прошло?
— Мимо, — с нескрываемой радостью.
Скрипнув зубами, я продолжал подслушивать, а Ольга, старая лиса, плавно выводила разговор в нужное русло:
— Тебе не понравился ребенок?
Тут же возмутилась Ксения:
— Ты что! Не говори так! Там чудесный пацан. Я его правда только мельком видела, буквально две минуты перед уходом, но мне понравился. Русый, щеки пухлые, а глаза темные, как у отца.
Только глаза… в остальном он копия ты, просто ты не рассмотрела этого. Не потому, что слепа или невнимательна, а потому что даже мысли не допускала, что такое возможно.
— А вот папаня у него упаси боже…
Я поморщился. Неприятно слышать, когда тебя критикуют. Я ведь привык к почитанию. Привык к тому, что такой охрененный, что все вокруг должны восторженно и с придыханием падать на колени от одного моего взгляда.
  
Ксения никуда падать не собиралась. Наоборот, прошлась так, что у меня морда совсем скисла.