Снова моя (СИ)

— А разве из-за любимых больно не бывает? — философски поинтересовалась я, — разве из-за них не страдают? Они наоборот еще больнее делают.
Ольга уставилась на меня как-то уж слишком хмуро и подозрительно, будто какой-то тайный смысл в моих словах услышала, я даже смутилась:
— Что? Разве я не права?
Она тяжко вздохнула:
— Ничего, Ксения, ничего. Я просто…
— Просто переживаешь за меня. Я помню. Но не стоит уж так активно это делать.
  
— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.
— А кто ж этого не хочет? Счастье всем нужно будет.
Ольга сокрушенно покачала головой и отправилась в кухню, а я за ней:
— И вообще, с чего ты решила, что с Денисом у нас счастья не получится. Может, он тот, кто послан мне судьбой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что! — сердито сказала она.
— Порой, я тебя вообще не понимаю.
— Конечно, не понимает она. Я же ведь ерунду говорю, ворчу как бабка старая.
— Я такого не говорила…
— И вообще старомодная как мамонт.
— Оль…
— В какую-то любовь нелепую верю.
— Все не ворчи! — я обняла ее сзади и положила голову на плечо, — я знаю, что ты обо мне заботишься и переживаешь. А после аварии и вовсе боишься выпускать из дома, но…надо жить дальше. Нельзя постоянно прятаться.
Я старалась говорить беззаботно и с позитивом, но тетя неожиданно расплакалась.
— Ты чего?
— Все, хорошо, Ксю. — надломлено просипела она, уткнувшись в ладони, — Все хорошо.
— А почему тогда плачешь?
Она покачала головой, отказываясь отвечать. И сколько бы я ее ни пытала, ничего кроме сдавленного «просто нервы», так и не прозвучало.
Странная она.
Может, напряжение последних дней накопилось — соседи еще дважды скандалить приходили из-за протечки. Может, экстраполировала на меня неудачный опыт своей молодости. Я не знаю.
Но уезжала на работу с таким ощущение, будто на плечах каменная плита. Не выпрямиться. Не вздохнуть. Тяжко.
Зато на работе меня встретили с улыбкой.
Влад меня как увидел, так завизжал от восторга и со всех ног бросился в мои объятия.
— Привет, хулиган, — я подхватила его на руки и поцеловала в румяную щечку, — соскучился?
Вместо ответа — детские объятия. Такие крепкие и искренние, что защемило в душе.
Чувствуя, как внутри расползается приятное, щемяще-нежное тепло, я обняла его в ответ и снова поцеловала, поглаживая по худенькой спинке.
За этим занятием нас и застал Тимур. Наградил меня хмурым взглядом очень занятого повелителя, бросил небрежное:
— Доброе утро, Ксения, — и направился к выходу.
— Доброе, — проворчала ему вслед, поймав неожиданный укол разочарования.
Не знаю почему, но меня задевало то, как он каждое утро проходил мимо, словно я была предметом интерьера — стулом или ковром на полу. Никогда не остановится, не спросит, как у нас дела.
Не то, чтобы я жаждала его внимания, скорее наоборот— чем он дальше, тем легче дышать, но откровенное равнодушие цепляло. А собственная реакция на эту ситуацию, мягко говоря, удивляла. Мне было не все равно.
Я злилась и одновременно с этим недоумевала.
Так хотел заполучить меня в няни, а теперь полный игнор. Это как вообще называется?
Однако уже в тот же день, я отчаянно пожалела о своих переживаниях относительно его равнодушия.
Потому что Тимур заявился домой за пару часов до моего ухода.
— Я могу быть свободна, раз вы пришли раньше? — неуверенно просила я, наблюдая за тем, как он подхватывает весело смеющегося Влада на руки.
Мальчик был в восторге от своего отца, и это видно невооруженным взглядом.
Болтуном Влад не был, и когда мы играли или занимались, в основном молчал, лишь изредка выдавая «на», «дай» и жестами указывая на нужную вещь. Использовал упрощенные названия: собачка — «ава», молоток — «тут-тук» и все в таком же духе, а тут ясно и отчетливо сказал:
— Папа.
Это прозвучало так мягко, так трогательно и с такой любовью, что у меня в горле запершило. Невозможно оставаться равнодушными рядом с открытой детской любовью.
Удерживая сына на руках, Бессонов с прохладной улыбкой поинтересовался у меня:
— С чего бы это? Рабочий день восемь часов, — постучал пальцем по циферблату своих дорогих часов, — или уже наработалась?
— Я подумала, что вам не захочется, чтобы дома были посторонние. Я буду мешать.
Он смерил меня тяжелым взглядом:
— Твое присутствие в доме мне совершенно не мешает, Ксения.
Зато твое мне очень мешает…
Прямо до дрожи.
Только сейчас я поняла, как хорошо и спокойно было работать без него. Ничто не стесняло, не мешало, не заставляло тревожно прислушиваться.
А сейчас будто и стены стали ближе друг к другу, и потолок опустился, и воздух стал слишком горячим.
А тем временем Влад, решив, что с него хватит скупого отцовского внимания, потянулся ко мне. Пришлось принимать, старательно делая вид, что меня не напрягает столь близкий контакт с его родителем, что не прострелило до самых пяток, когда наши руки соприкоснулись в момент передачи ребенка.
— Так, малыш, пойдем-ка в детскую. А то папа твой устал и, наверняка, хочет отдохнуть в тишине и покое, а мы тут с тобой всю гостиную игрушками заняли.
Почему-то из всех мест в доме, мне больше всего нравилось именно тут. Высокие окна, светло-серый удобный диван, стоявший полукругом, мягкий светлый ковер.
Сердце дома, которое почему-то отчаянно к себе манило. Но сейчас настойчиво хотелось перебраться на второй этаж, подальше от Бессонова, рядом с которым у меня внезапно начиналась совершенно неуместная тахикардия.
— Не надо. Оставайтесь здесь.
— Но…
— Оставайтесь. Я приду позже.
Куда он собрался приходить? К нам?
А можно не надо, пожалуйста?
Я к таким экспериментам не готова!
Под стальным взглядом Тимура, я пыталась придумать отговорку, причину по которой не надо этого делать, но в голову не приходило ни одной достойной мысли. И когда, нужные слова так и не родились, тяжко вздохнула.
А Бессонов криво усмехнулся:
— Все? Бунт окончен? Занимайся ребенком, — и ушел.
Мы с Владом опустились на ковер. Мальчик тут же принялся строить башенку, но неправильно подобрал размеры фигурок, поэтому она упала.
— Так не пойдет, малыш, — ласково улыбнулась я, — Давай я тебе покажу, как надо.
Постаравшись абстрагироваться от незримого присутствия его отца, я сконцентрировалась на ребенке. В конце концом мне платят не за переживания и дурацкие дрожащие коленки, а за работу.
В простой игре мы повторили цвета и формы, потом пошли в ход яркие выразительные фигурки животных. Мы вспомнили, что корова это «му-у», а курочка «ко-ко-ко». Потом пытались их нарисовать.
…А потом к нам присоединился Тимур. Просто пришел с ноутбуком подмышкой, сел в кресло и принялся за свои дела.
Ничего не говорил, даже не смотрел на нас, но я и без того чувствовала себя как на иголках. Его молчаливое присутствие давило.
Все мои чувства обнажились до предела.
Я улавливала любое его движение, даже если это был изгиб брови. Даже казалось, слышу, как размеренно бьется мужское сердце.
Не могла отделаться от ощущения, что нахожусь в клетке рядом с ленивым хищником. Да, сейчас он сыт и спокоен, но надолго ли?
Его одеколон — ненавязчивый, но терпкий и дорогой, только усиливал это впечатление. Кожа и табак, на подложке из кедра. Его запах. Другой бы ему просто не подошел.
Чтобы отвлечься, я затеяла с Владом пальчиковые игры.
— Мы капусту рубим-рубим, мы морковку трем-трем…
Я показывала движения руками, а мальчик со всей старательностью повторял за мной. И рубил, и тер, и солил, и мял. При этом так сосредоточенно морщил лобик и шевелил губами, что я не смогла удержать улыбку.
  
А потом зачем-то глянула не его отца.
Чуть сдвинув ноутбук в сторону, Тимур, не отрываясь, смотрел на нас.
Решил убедиться, что я подхожу для присмотра за его сыном? Что ж, имеет право.