Шенна

– Немудрено, что ты задаешь этот вопрос, отче, – сказал Шенна. – Тяжело сказать, что я за человек и чего хочу. Каким бы человеком я ни был, об этом сватовстве я должен сказать только одно: лучше Майре Махонькой умереть самой лютой смертью из всех, что могут настичь живое существо, чем выйти за меня замуж. Вот какой я человек. Если бы нашелся тот, кто поговорил бы с ней, разъяснил все и дал совет, что лучше выбросить ей меня из головы и сердца и посвятить себя Богу, ничего большего я бы не желал. Я думал, вдова с этим справится, но если она и пыталась, у нее не вышло. Я попросил самого Шона Левшу – совсем недавно, однако, боюсь, этот человек сам не знает, как ему лучше поступить. Я пришел к тебе, отче, полагаясь на твой опыт, понимание и рассудительность, чтоб ты взялся за это – или посоветовал бы, что лучше предпринять в этом случае.
  
– Боюсь, Шенна, – сказал священник, – что ты сам с собою обходишься совсем несправедливо. Я хорошо тебя знаю – и давно. В самый скудный из дней твоих я не слышал, чтоб ты присвоил хотя бы фартинг. В день, когда ты не зависел ни от кого, никто не говорил, что ты несправедливо обходился с работниками или принуждал их работать, не платя за труды. Богат ты был или беден, никогда я не слыхивал, чтобы кто-нибудь видел, как ты возвращался домой пьяным, ввязался в драку или сошелся с дурной компанией. Тебя никогда не обвиняли ни в грабеже, ни в хищении. Ни в сварах, ни в ссорах, ни в сутяжничестве тоже нельзя тебя обвинить. Что же до тех, у кого были твои деньги, так их и счесть-то трудно. И я не слышал пока, чтоб ты настаивал, требуя свои деньги назад. Зато частенько слышал, что некоторые из тех людей недостойны того, чтоб им дали хоть что-то. И я не могу взять в толк – понимаешь ли? – почему же ей лучше умереть, чем выйти за тебя замуж.
– Я не хочу в это дальше лезть, отче. Человек сам лучше знает, где ему жмет башмак. Я пришел к тебе просить совета, чтобы расторгнуть это сватовство. Отмени его, если не хочешь, чтобы она горела в аду! Ты пересчитывал мои достоинства, а сосчитать их очень просто. Все доброе, что я делал, делал я с единственной мыслью. Я делал это ради Спасителя, не хвастаясь этим перед Богом. Но что мне пользы, если теперь я сотворю кривду?
– Шенна, – сказал священник. – Думаю, я наконец понял. Ты вообразил, что можешь причинить зло Майре Махонькой, если женишься на ней. И ты отказываешься причинять зло – ради праведности. Топчешь собственное сердце ради Спасителя…
Больше он ничего не успел сказать. Только услышал Шенна слова «ради Спасителя», как выскочил за дверь и был таков.
 Глава одиннадцатая 
В это время Микиль и его мать трудились изо всех сил, чтобы завершить сватовство. Уже почти уговорились, кто будет на свадьбе.
Тут они услыхали, как кто-то подходит к дому. Оба вскочили и выглянули из дверей. А мимо двери прошел не кто иной, как Шенна. Он посмотрел на обоих. Даже рта не раскрыл – просто смотрел. Можно было подумать, что этот взгляд приковал их к земле. Шенна не стал останавливаться. Просто посмотрел на них и прошел. Ни тот, ни другая долго не могли вымолвить ни слова. Наконец молвила вдова.
– Ну? – проговорила она. – Что ты теперь скажешь?
– Скажу, что если это ухаживание, то очень необычное, – ответил Микиль. – Парень собирается жениться и идет потолковать с девушкой после того, как побывал у священника, а сам без куртки, без шляпы, в фартуке сапожника, на пальцах воск и глаза горят. Сдается мне, что в этом деле все наперекосяк.
Микиль вышел и отправился по своим делам. И, скажу я вам, резвости в его хромой ноге было вовсе не столько же, сколько водилось, когда он явился домой.
Шон Левша сидел у окна в гостиной у себя дома. Майре – прямо напротив него. Тут они увидели, что к двери приближается сам Шенна. Шон выскочил его встретить.
– Тысячу раз добро пожаловать, Шенна! – воскликнул он.
– Долгих тебе лет, Шон, – ответил Шенна. – Мне бы хотелось перемолвиться парой слов с Майре, если позволишь.
– Так вот же она, в доме. Надеюсь, ты скажешь ей что-нибудь хорошее, а не то, что сказал мне сегодня утром.
Шенна шагнул на порог.
– Тысячу раз тебе добро пожаловать, Шенна! – воскликнула Майре Махонькая.
– Тут такое дело, Майре, – сказал тот. – Я должен открыть тебе тайну. Не думал, что придется открывать ее кому-то хоть когда-нибудь. А теперь, похоже, с моей стороны неправильно будет не явиться как можно скорее и не поведать ее тебе. Я связан перед Богом обетом не жениться.
Он замолчал. И она какое-то время тоже не говорила ничего.
– Это благородный обет, – проговорила наконец Майре. – Благородный обет и священный. И если ты принял такой благородный обет, правильно будет принять такой же благородный обет и мне. Не волнуйся, – сказала она. – Я сохраню твою тайну. С этой минуты мое сердце будто стало в два раза больше. Великое благо дал тебе Господь, заронив в твой разум мысль принять такой обет.
– Я сделал то, зачем пришел. Благослови тебя Бог, Майре, – сказал он и удалился, хозяину ни слова не молвив.
Когда Шенна выбрался на воздух, ему показалось, будто мрачная туча опустилась сверху ему на голову. Потемнело небо, а вслед за ним и земля. Грудь ему сдавило. И почудилось Шенне, будто сердце враз выскочило у него из груди, а вместо сердца стал большой тяжелый камень. Шенна посмотрел на свой дом, но, сколько ни глядел, все больше охватывало его ужасное отвращение к этому дому, и к деревне, и к яблоне, и к мешку с мукою, к работе и ко всему, что только окружало его на этой земле, – что в доме, что на улице. И тогда не в деревне он остался, а отправился на холм.
Когда Шенна проходил мимо соседского дома, во дворе играли двое ребятишек. И едва они его увидали, как тотчас же вбежали в дом с воплями.
– Ой, мама! – закричал один. – Там во дворе сумасшедший, и он посмотрел на меня!
Шенна держал путь к холму. Когда наконец достиг вершины, он даже удивился, сколь же мало он устал, хоть холм и был высоченный. С вершины открывался прекрасный вид. Увидал сапожник улицу и ярмарочное поле, дом Диармада Седого и дом вдовы. Увидал он и собственный дом, и дом Шона Левши. Но будь этот вид даже в сто раз прекрасней и милее, все равно не смог бы он ни снять камня с сердца Шенны, ни развеять мрачные тучи над его головой. На вершине холма была чудесная просторная лужайка, поросшая мхом, сухая, будто ложе из птичьего пуха, и такая мягкая, что утонешь в ней по колено. Бросился Шенна ничком на той лужайке, зарылся в мох лицом, и, верно, не нашлось бы в тот день в земле Ирландской человека, у кого мысли были бы угрюмей и тоскливей.
Через некоторое время он поднял голову и оглянулся на западный склон горы. Увидел он, как оттуда идет женщина. Сперва Шенна подумал, что кто-то из его соседей срезает себе путь через холмы. Вскоре заметил он, что женщина направляется прямо к тому месту, где лежал он сам. Шенна вскочил. Совсем скоро он узнал ее. Босая женщина – вот кто это был!
– Мир тебе от Бога, о Шенна! – молвила она.
– Он мне нужен, – ответил тот, – как мало кому другому.
– Гляди! – сказала она и раскрыла ладонь. – Вот он, тот шиллинг, что дал ты мне ради Спасителя.
– Я помню его, – ответил Шенна. – С тех самых пор множество шиллингов прошло через мои руки, но ничтожно то утешение, какое дали они мне на сей день. Покоя в моей жизни было бы куда больше, если б я их и вовсе не видел.
  
– Много добра ты сделал с их помощью, чего не сумел бы сделать, если бы их вовсе не видел.
– Быть может и так, что свершилось и зло, какого бы не было, если б я их вовсе не видел.
– Добро сильнее зла, – сказала она.
– Сегодня зло сильней, – возразил он, – чем все добро вместе взятое.
– Отчего же? – спросила она.
– Обойдись я в тот день этим шиллингом, а в придачу к нему двумя другими, ни я бы никогда не думал о Майре Махонькой, ни она обо мне. И не знал бы я никогда печали сего дня, и сердце мое не обратилось бы в камень, и голова моя не была бы словно в тумане, и разум мой не пылал бы, словно кузнечный горн. И жизнь моя не сократилась бы до тринадцати лет, половина из которых уже прошла.