Убийство Вампира Завоевателя (ЛП)

Но люди, оставшиеся в живых, навсегда останутся отмеченными этим горем.
До этого момента я не осознавала, насколько изменилось мое отношение к вампирам, — пока не поняла, что они несут на себе шрамы утраты так же сильно, как и люди.
Я долго стояла у входа в свою палатку. Потом начала идти.
Я не знала, откуда мне было известно, что Атриуса нет в палатке, даже задолго до того, как я оказалась достаточно близко, чтобы почувствовать его присутствие. И почему я не удивилась, когда, дойдя до пляжа, обнаружила, что он стоит на берегу и смотрит на горизонт.
На мгновение в моей груди зародилось острое сожаление — сожаление о том, что у меня больше нет глаз, чтобы увидеть, как он выглядел в одиночестве, со всеми его неосязаемыми несовершенствами. Но я могла представить себе его силуэт, темнеющий на фоне серебряных волн, его волосы, похожие на водопад лунного света. Может быть, если бы я могла увидеть его таким, я бы почувствовала непреодолимое желание нарисовать его, как когда-то почувствовала желание нарисовать море.
Когда видишь восход луны, сказал он мне однажды, кто-то может сказать, что в этом есть что-то большее, чем координаты на небе.
Тогда я подумала, что он просто издевается надо мной. Но здесь я его поняла.
Я сняла ботинки, как только опустилась на песок, оставив их позади себя. Было что-то успокаивающее в том, чтобы чувствовать влажный песок на ногах. Атриус не шелохнулся, когда я приблизилась. Не отрывал взгляда от моря.
Подул ветерок, развевая мои волосы и волосы Атриуса в сторону моря. Его ноздри раздувались. Я сделала шаг ближе, и его взгляд метнулся ко мне.
— Тебе не следует здесь находиться.
В его присутствии я почувствовала голод — едва уловимый, но я знала, что все, что он позволяет мне ощутить, — лишь малая часть того, что он действительно чувствует.
Атриус, я знала, голодал не только физически. Я чувствовала это в нем, порочное и тоскливое чувство, заставлявшее волоски вставать дыбом.
Но я лишь сказала:
— Это то место, где я хочу быть.
И только когда слова покинули мой рот, я поняла, насколько они правдивы.
Его челюсть сжалась.
— Ты не должна быть рядом со мной.
Это правда, прошептал голос у меня в затылке. Но опасность заключалась не в нем. Опасность была во мне — или, может быть, в чем-то еще большем, естественном напряжении масла и огня.
На этот раз я не стала отвечать на этот вопрос. Вместо этого я сделала еще один шаг.
Это был достаточный ответ.
Мы долго стояли рядом в тишине, остро ощущая присутствие друг друга и ничего не говоря. И в то же время сказали все — потому что просто стояли здесь, рядом друг с другом, наши плечи находились на расстоянии дюйма, и это было наполнено смыслом.
— Глупо было с твоей стороны поставить себя, истекающую кровью, рядом с кучей раненых вампиров, — сказал он наконец.
— У тебя забавный способ сказать спасибо.
Такт. Взгляд. И затем, более спокойно:
— Спасибо. За то, что помогла им.
— Спасибо, что спас мне жизнь.
— Сначала я не был уверен, что спас. — Это заявление прозвучало со странным холодком, который исчез прежде, чем я успела почувствовать его слишком близко.
Затем он добавил, задыхаясь:
— Слишком много, я не смог.
Его голос заставил меня вспомнить крики Эреккуса. Такие звуки преследуют человека всю оставшуюся жизнь.
Я сказала:
— Я искала, но не смогла найти Эреккуса.
— Он ушел.
— Ушел?
— Ему нужно было побыть одному. Я не в силах его остановить.
— Сколько лет было его малышке?
— Десять.
Боль в груди.
— Молодая.
— И все же, что за жизнь была у нее за эти десять лет? Все это время она провела…
Голос Атриуса прервался.
Затем он повернулся ко мне, глаза блестели, рот искривился в усмешке.
— Тебя не должно быть здесь, — повторил он.
Но я снова подошла ближе. Прижала руку к его груди, к хлопковой рубашке, испачканной потом. Далеко под моим прикосновением извивалось его проклятие.
Я не хотела сочувствовать ему. Я даже почти не думала об этом. Когда мы с Наро пробивали себе дорогу к выживанию через худшие времена Пифорайских войн, мы так много потеряли. Вначале, когда погибли наши родители, люди говорили, Мне жаль. А потом прошли годы, трупов стало больше, и никто уже не просил прощения. Потеря стала просто еще одной несправедливой частью жизни. Никто не нуждался в банальностях. Когда умерла моя сестра, люди давали нам хлеб. Это было гораздо полезнее.
  
Тогда я чувствовала себя такой одинокой. Теперь, став взрослой, я понимала, что люди отдалялись не потому, что не чувствовали нашу потерю, а потому, что чувствовали ее слишком сильно. У них не было места для большего. Я думала, что, возможно, однажды я тоже перестану ее чувствовать. Возможно, однажды она исчезнет. Арахессены обещали мне, что так и будет.
Но это так и не произошло.
Может быть, Зрячая Мать обманула меня. Может, я просто никогда не была достаточно хороша, чтобы стать Арахессеном. Но правда оставалась правдой. Прошло пятнадцать лет, и теперь я была зла, как никогда. Еще злее. И сегодня я чувствовала потерю Атриуса так же сильно, как и свою собственную.
И я просто не могла больше.
Я. Просто. Не могла.
— Почему? — сказала я. — Ты думаешь, я боюсь этого? Боюсь тебя? Как будто я не ощущаю самые темные части тебя каждую ночь. Как будто я не узнаю…
— Ты узнаешь это, потому что чувствуешь это так же сильно. — Его слова были жесткими. Сплошное обвинение с острыми краями. Странно, что под такими жестокими словами скрывалась такая нежная привязанность. Как будто он бросал мне вызов, чтобы я встретилась с ним на этом самом сложном участке, где было больно, где было столько же злости и сокрушений, сколько было у нас.
Это было неправильно с моей стороны.
Но я тоже этого хотела.
Его рука коснулась моей груди, отражая мою на своей, и мое сердце забилось быстрее и сильнее под его кожей.
— Вначале я сомневался в тебе, — вздохнул он, приблизив слова к моему лицу. — Я сомневался, почему Арахессены позволили тебе уйти. Но теперь я понимаю, почему они не хотели тебя брать. Потому что ты такая же, как мы. Так же проклята прошлым. И это проклятие продолжает накладываться, не так ли?
— Ты прав. — Мой рот искривился в усмешке без моего разрешения — я стиснула зубы, не соглашаясь со словами. Я думала, что мне будет стыдно признаться в этом самой себе. Но это не так. Я чувствовала себя так блаженно свободно. — Я понимаю тебя. Я так же сломлена. Такая же злая. Я ненавижу их так же сильно. И ничто не исправит этого. Ничто. Когда-то я думала, что это может сделать богиня. Но я ошибалась.
Я боролась с желанием взять слова обратно, как только они слетели с моих губ. Но это было из чувства вины. А не потому, что я не чувствовала, что это правда.
Под моей ладонью проклятие внутри него пульсировало, словно пораженное.
— Но я думаю, ты и сам это знаешь, — пробормотала я. — Все о богинях и невыполненных обещаниях. Не так ли?
Он рассмеялся, злобно, словно разрывая плоть.
— Хочешь узнать правду, Силина? Есть ли в твоем сердце место для еще одной темной истории?
Он дразнил меня. Как будто его насмешливый тон мог прогнать меня. Он ошибался.
Я подумала о фрагментах его видения, которые все еще горели в моей памяти и пульсировали в его груди. Снег. Холод. Голова молодого вампира в его руках. И Ньяксиа, холодная, жестокая и пропитанная ненавистью.
— Я живу в темных историях. И я живу в твоей уже почти четыре месяца. Если ты хочешь пригласить меня в дом, приглашай. — Я сильно толкнула его в грудь. — Я уже вижу тебя, Атриус. Я не боюсь.
Так быстро, что я даже не почувствовала движения, его вторая рука вцепилась в мои волосы, наклоняя мою голову назад к себе. Я почувствовала, как его слова прозвучали на моих губах, когда он заговорил снова, негромко, словно перебирая гравий.
— Тебе нужны мои признания, провидица? Хорошо. Когда-то, давным-давно, как и ты, я думал, что моя богиня спасет нас. И я отдал ей все. Все.