Инженер Петра Великого 15 (СИ)

Я поднял взгляд к небесам. Там, в пронзительной синеве, висела одинокая серебристая точка. Патрульная «Катрина».
— В таком случае мы вернемся. И на этот раз сбрасывать будем не бумагу.
Проследив за моим взглядом, Болингброк сглотнул.
— Я… я передам ваши слова Ее Величеству. Полагаю, мы найдем общий язык.
— Я тоже так полагаю.
Оставив англичанина переваривать услышанное, я двинулся дальше.
  
Боковое зрение выхватило из пестрой толпы неподвижную фигуру в тени липовой аллеи. Белый австрийский мундир, трость, желтое, словно пергамент, лицо, напоминающее посмертную маску.
Граф Гвидо фон Штаремберг.
Бывший комендант Вены, сдавший город Алексею. Отпущенный под честное слово, он вернулся послом — живым напоминанием о крахе Габсбургов.
Вместо заискивания, сквозившего в позах остальных дипломатов, в его тяжелом взгляде плескалась чистая, концентрированная ненависть. И страх. Животный ужас перед существом, недоступным его пониманию. Для него я — не человек, а демон, разрушитель его уютного мирка чести, дуэлей и менуэтов. Я принес туда запах химии, грохот паровых молотов и цинизм тотальной войны.
Он знал: его время истекло. Вена, Лондон, Париж — все они превратились во второстепенных игроков. Центр мира сместился сюда, на эти болота, где русские варвары строят фонтаны, плюющие на законы природы.
Наш взгляды встретились. Я кивнул.
Ответа не последовало. Развернувшись, старый, сломленный лев побрел прочь, хромая и уступая дорогу молодому, железному хищнику.
Вокруг бурлила праздничная толпа. Шелк, бархат, смех, музыка. Они пили шампанское, флиртовали, обсуждали погоду, даже не подозревая, что только что, здесь, у фонтана, без единого выстрела перекроилась карта мира.
Россия диктовала условия. И Европа, скрипя зубами, соглашалась.
Потому что за нами стояла сила, с которой невозможно спорить.
Позолота уже тронула листву Нижнего парка, соперничая блеском с фонтанами. Прозрачный, свежий воздух позволял пока гулять налегке, без тяжелых шуб, наслаждаясь последним теплом. Я присоединился к своей венценосной «компании». Мы брели вдоль Марлинского вала — скромная процессия вершителей судеб полумира, выкроивших час для отдыха от государственных забот.
Впереди, опираясь на знаменитую дубинку, широко шагал Петр. Ветер трепал редкие волосы государя, играя полами расстегнутого кафтана — до париков ли тут? Рядом, что-то жарко доказывая и размахивая руками, семенил Меншиков.
Чуть позади шли мы с Анной. Несмотря на внушительный срок, жена держалась бодро, лишь пальцы ее крепче обычного сжимали мою ладонь.
— Демидов пишет, — произнесла она тихо, не сбиваясь с шага. — Урал вышел на плановую мощность. Три новые домны задули на прошлой неделе. Чугуна столько — хоть Ла-Манш мости.
— Отлично. — Я удовлетворенно кивнул. — Чугун нам понадобится. Рельсы, трубы… броня для новых кораблей.
— Еще он спрашивает про заказ на сталь. Ту, особую, легированную. Для стволов.
— Пусть льет. Впрок. Война кончилась, однако порох стоит держать сухим.
— Ты неисправим, — уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Даже здесь, в раю, думаешь о калибрах.
— Кто-то должен, Аня. Чтобы этот рай не превратили в пепелище.
Поравнявшись с Петром, мы замедлили ход. Царь замер у фонтана «Ева», с прищуром разглядывая статую.
— Хороша, чертовка, — крякнул он. — Мрамор, а словно дышит.
Резко развернувшись ко мне, он подмигнул:
— Слушай, граф. Есть мысль. А не переименовать ли нам это место?
— В каком смысле, Государь?
— Ну, Петергоф — звучит как-то… по-немецки. Двор Петра. А строил-то кто? Ты строил. Инженер, механик, водопроводчик, прости Господи. Может, назовем «Смирновгоф»? Или «Смирноф-на-воде»?
Меншиков прыснул в кулак, Анна ощутимо напряглась.
— Шутите, Ваше Величество, — скучным тоном отозвался я. — Мое дело — трубы прокладывать. Имя дает хозяин.
— Скромник, — хмыкнул Петр. — Другой бы уже фамильный герб на воротах приколотил. А ты все в тени норовишь отсидеться. Ладно. Пусть остается Петергоф. Но помнить будут того, кто воду пустил.
Шпалеры подстриженных лип расступились, открывая уединенный уголок, где царила тишина. Здесь не нашлось места золоченым античным богам. Взгляд притягивал простой обелиск из серого гранита с врезанным бронзовым барельефом. Профиль старика с острой бородкой и гордым, непреклонным взором.
Дон Хуан де ла Серда.
Алексей с Марией уже ждали нас. Наместник бережно поддерживал жену под локоть. Черное траурное платье Марии, резким пятном выделявшееся среди праздничной зелени, казалось здесь неуместным, но букет осенних астр лег к подножию камня именно из ее рук.
Слез не было. Дочь гранда стояла прямо, не отрывая глаз от профиля отца.
Я замер, боясь нарушить момент.
Дон Хуан погиб под Смоленском. Погиб героем, в рукопашной свалке, прикрывая отход необстрелянных новобранцев. Искупил вину. Кровью оплатил жизнь дочери и триумф зятя.
— Храбрый был человек, — тихо произнес Петр, подходя ближе и стаскивая треуголку. — Упрямый, гордый, но храбрый. Уважаю.
Мария медленно повернулась к императору. Глаза сухие, взгляд ясный.
— Спасибо, Государь. За память.
— Это Алешка настоял, — буркнул царь, явно смущенный чужой скорбью. — Сказал: «Здесь будет стоять памятник герою обороны». Я спорить не стал.
Наши с Алексеем взгляды скрестились.
В глазах царевича плескалось то, о чем знали лишь мы двое.
— Он защищал нас, — твердо произнес Алексей. — До последнего вздоха.
— Да, — эхом отозвался я. — Защищал.
Анна подошла к Марии, обняла ее за плечи. Две женщины, две матери будущих детей, замерли у могилы прошлого.
— Пойдемте, — Петр решительно нахлобучил шляпу. — Мертвым — покой, а живым — дело. Негоже киснуть, когда солнце светит.
Мы двинулись прочь от обелиска, оставив серый камень в тишине липовой аллеи.
Месяц спустя крупные, мохнатые хлопья снега засыпали деревянный перрон, свежеструганные шпалы и пеструю толпу, собравшуюся на окраине Петербурга. Но холод отступал. Воздух вибрировал от жара, исходящего от гигантской машины, застывшей на путях.
«Император».
Иначе этот состав назвать язык не поворачивался.
Во главе, окутанный паром и роняющий на гравий горячие масляные слезы, хищно припал к рельсам «Бурлак-М». Угловатый, обшитый грубым железом трактор, месивший грязь под Смоленском, остался в прошлом, уступив место совершенству. Здесь дышал мощью настоящий локомотив: черный, лоснящийся, с красными колесами в человеческий рост и медной паутиной трубок, оплетающих котел, словно кровеносная система. За ним темнел тендер, доверху груженный отборным углем.
Следом тянулись вагоны — синие, с золотыми гербами на бортах и широкими окнами из зеркального стекла. Дворец на колесах.
Анна стояла рядом, тяжело опираясь на мою руку. Срок подходил, каждое движение давалось ей с усилием, но пропустить этот день она отказалась наотрез. «Это наше детище, Петр, — заявила она утром. — Я должна видеть его первый шаг».
Сам Петр, в распахнутой шубе, кружил вокруг паровоза, щупал рычаги, заглядывал в будку машиниста, где Нартов, сияющий словно начищенный пятак, раздавал последние тумаки и указания кочегарам.
— Сила! — прорычал царь, с удовольствием хлопая ладонью по горячему клепаному боку. — Зверь! Ну что, инженер, выдюжит?
— Выдюжит, Государь, — заверил я. — Рельсы уральского проката, шпалы — лиственница, пропитанная креозотом. Дорога натянута как струна. До Новгорода долетим часов за семь.
— Семь часов… — Петр покачал головой, словно пробуя время на вкус. — Раньше Неделю, а то и две тряслись, кишки выворачивало. А теперь… — Он решительно махнул рукой. — По вагонам!
  
Мы поднялись по ковровой дорожке, мгновенно сменив уличный гул на тишину и тепло салона. Мягкие бархатные диваны, столики красного дерева, уютный свет ламп под зелеными абажурами. Свита — Меншиков, Алексей с Марией, генералитет — растеклась по соседним купе. Центральный салон заняли мы с Анной и Петр с Екатериной.