Инженер Петра Великого 15 (СИ)

А на палубу, по широкой аппарели, с грохотом закатывался «Бурлак». Тяжелый сухопутный тягач, прикованный цепями к рымам, превращался в дополнительную огневую точку, а при высадке — в таран.
Перед нами был десантный бот-переросток, паром для вторжения, инструмент агрессивной логистики.
Однако имелся суровый список уязвимостей.
Первыми в очереди на уничтожение стояли колеса. Громоздкие плицы по бокам представляли собой идеальную мишень: одно удачное попадание ядра в кожух — и конструкцию заклинит. Ось лопнет, а лишенный хода корабль начнет беспомощно крутиться на месте, превращаясь в тир для вражеской артиллерии.
  
Следом шла труба. Высокая, изрыгающая дым колонна, заметная за десять верст. Фактор внезапности исчезал: нас обнаружат задолго до того, как мы увидим верхушки вражеских мачт.
И, наконец, мореходность. Плоское дно и малая осадка хороши для речных шхер, но открытое море ошибок не прощает. Любая волна выше метра начнет захлестывать низкую палубу, а качка вывернет души наизнанку солдатам в трюме и сорвет котлы с фундаментов. Этот корабль — прибрежный бродяга. Ему жизненно необходимы порт, уголь и тихая вода.
Стоявший рядом Дюпре проследил за моим взглядом, и в его глазах я не прочел восторга.
— Это гроб, Петр Алексеевич, — тихо произнес француз, не скрывая скепсиса. — Плавучий гроб. В шторм он перевернется, как яичная скорлупа. Одно шальное ядро в котел — и мы взлетим на воздух.
— Знаю, Анри, — кивнул я, не отрываясь от созерцания своего детища. — Прекрасно знаю. Но выбор у нас невелик.
— Мы могли бы заложить нормальный фрегат. Классический.
— За три года. А этого уродца мы склепали за три месяца. Нам нужно возить людей, Анри. Нам нужно высадить десант там, где враги и в страшном сне не ждут, и прикрыть парней огнем. С этой задачей «гроб» справится.
— Надеюсь, — тяжело вздохнул инженер. — Но я бы предпочел каторгу рейсу на этом судне через Бискайский залив.
— В Бискай мы и не пойдем. Нам хватит Балтики. И, возможно, Черного моря.
«Ялик» был компромиссом между желаемым и возможным, рожденным в муках нехватки ресурсов. Но он был наш. Первый. Независимый от ветра.
— Ладно, — я резко отвернулся от воды, заканчивая минуту рефлексии. — Пусть механики гоняют котлы до седьмого пота. Завтра — новые испытания, с полной загрузкой. Загоним солдат, «Бурлак» и выйдем на рейд. Посмотрим, как эта калоша сидит в воде, когда наестся досыта.
Скрип дощатого настила остался позади, сменившись влажным чавканьем прибрежного грунта под сапогами. Едкий коктейль из угольной гари и озерной тины постепенно выветривался, уступая место пряному духу мокрой земли и хвои. «Ялик» замер у пирса, готовясь к завтрашним испытаниям, однако мои мысли блуждали далеко от шпангоутов и заклепок. Они увязли в липкой тени, где незримый враг плел паутину, распутать которую нам пока не удавалось.
Визит Ушакова состоялся минувшей ночью — тайно, без лишней помпы, в неприметном возке, дабы не привлекать любопытных глаз. Сидя в моем кабинете при свете единственной свечи, Андрей Иванович казался высеченным из гранита. Он изменился. Стал жестче, суше, а во взгляде застыла та пугающая, рыбья прозрачность, свойственная людям, познавшим дно человеческой низости и разучившимся удивляться грехам.
Глава Тайной канцелярии не тратил слов попусту, выкладывая факты сухо, как козыри на сукно. Поручик Муромцев заговорил. Не под пыткой — каленое железо и огонь лишь укрепили бы фанатика. Его сломал иррациональный страх перед неведомым. Ушаков виртуозно сыграл на суеверии, предъявив «печать дьявола» — дактилоскопический след на пистолете. Он убедил стрелка, что видит его душу насквозь, читает мысли, и молчание усугубит кару небесную.
И Муромцев выдал мелкую сошку, классическое передаточное звено, расходный материал. Ушаков, проявив выдержку охотника, не стал брать его сразу. Вместо ареста он пустил за ним «хвост». И терпение окупилось сторицей. Тот сидел в своей норе тише мыши, но раз в неделю его навещал посыльный — уличный мальчишка. Он приносил записки и уносил ответы, растворяясь в лабиринтах столичных переулков.
Нить потянулась в Петербург. В богатый, пахнущий свежей известью район, где росли особняки новых дворян и иностранных негоциантов. Мальчишка исчезал за коваными воротами дома, записанного на подставное лицо, некоего купца средней руки. Но звериное чутье Ушакова вопило: там сидит не купец. Там, дергая за ниточки, обосновался кукловод.
Впрочем, настоящий ужас крылся не в адресах и явках. Самое страшное таилось в деталях, которые сломленный Муромцев выплевывал вместе с проклятиями.
Заказчик знал всё.
Осведомленность врага пугала своей полнотой. Он знал распорядок дня Наместника с точностью до минуты: когда Алексей пробуждается, что подают к завтраку, когда карета выезжает на верфи. Ему было известно, что на ассамблею царевич наденет именно тот злополучный синий кафтан, а не скрытую под камзолом кольчугу. Он владел схемой расстановки караулов в зале, знал про «слепые зоны», где тень от колонн позволяла стать невидимым.
Подобные вещи не узнаешь, попивая кофе в Вене или Лондоне. Такое не разглядеть в подзорную трубу с улицы. Это знание изнутри. Из самого сердца дворца, из интимной зоны доверия.
Крыса пряталась в «ближнем круге».
Сбивая сапогом головки репейника, я перебирал в уме имена, составляя ментальную карту предательства.
Слуга? Камердинер? Возможно. Их легко купить, запугать или соблазнить золотом. Но лакеи видят лишь быт, не понимая политических раскладов. Они знают, где будет хозяин, но редко знают зачем. Заказчик же действовал слишком тонко, выбрав идеальный момент — пик триумфа, когда бдительность притупилась, когда Алексей был счастлив, а значит — уязвим.
Адъютант? Офицер из свиты? Алексей набрал новых людей — молодых, горячих, преданных делу реформ. Я видел их лица, горящие глаза. Они боготворят Наместника. Мог ли кто-то из этих юнцов продаться? За деньги? Или, что хуже, за идею?
Или удар нанес кто-то из старых? Из тех, кого мы по привычке считали друзьями?
Попытки отогнать мрачные подозрения провалились — они возвращались, назойливые и холодные, словно осенние мухи. Паранойя, заботливо посеянная Ушаковым, дала всходы.
Меншиков?
Кандидатура напрашивалась сама собой. Светлейший алчен, властолюбив и плетет интриги, как дышит. Однако Александр Данилович вовсе не самоубийца. Ему нужен живой, управляемый Алексей, которого можно «доить» на подрядах, прикрываясь его именем. Смерть наследника ударила бы по фавориту чудовищным рикошетом — Петр в горе непредсказуем и снес бы голову любимцу просто под горячую руку. Нет, Данилыч — вор государственного масштаба, но не братоубийца.
Екатерина?
Бред. Она не родная по крови, но она всегда защищала Алексея, сглаживая углы в его отношениях с отцом. Она — якорь, удерживающий Петра от безумия. Ей нужен мир в семье, а не кровь на паркете.
Изабелла?
В памяти всплыло её перекошенное лицо в тот момент. Крик. Неподдельные слезы. Такое не сыграть даже великой актрисе. Она любила его, была готова закрыть собой. К тому же, она — испанка, католичка, чужак в этой холодной стране. С гибелью Алексея она теряла всё, превращаясь в ничто.
Тогда кто?
Кому выгодна смерть наследника именно сейчас? Когда мы на пороге большой войны, когда империя сильна как никогда? Кому нужен хаос?
Тому, кто хочет остановить нашу машину. Кто в ужасе от «Бурлаков» и «Горынычей». Австрия? Туманный Альбион? Безусловно. Но у них должны быть руки здесь. Длинные, ловкие руки.
Возможно старая знать. Боярские роды, которые Петр загнал под лавку, обрил бороды и заставил носить немецкое платье. Лопухины, родня первой жены, матери Алексея. Они ненавидели Петра лютой ненавистью, но Алексея долгие годы считали «своим», надеждой на реванш, на возврат к старине. Зачем им убивать свою надежду?
  
Разве что они осознали страшную для них истину. Алексей изменился. Он больше не их икона. Он стал хуже отца — технократом, еретиком, строителем «адовых машин», другом безродных выскочек вроде меня. И они решили убрать предателя, чтобы расчистить место для новой фигуры. Для малолетнего Петра Петровича? Или для царевны?