Инженер Петра Великого 15 (СИ)

— За победу! За Петра Алексеевича! За графа!
Я не мешал. Совершив невозможное, они заслужили минуту безумия. Сам я ощущал странную легкость, словно сбросил пудовый мешок. План сработал идеально. Мы не просто ударили — мы унизили. Унижение живет в памяти дольше боли.
— Сигнал эскадре: «Отход». Курс на восток. Домой.
Голос предательски дрогнул, но командирский тон я удержал. На мачте взвились флаги, и дирижабли начали ленивый разворот, демонстрируя полное пренебрежение к огню с земли. Миссия выполнена. Портсмут в руинах, Лондон в зоне бедствия, экономика в коллапсе. Вместо похода на Москву джентльменам придется отстирывать собственные штаны.
  
— Барин! — старый штурман Игнат сиял начищенным самоваром. Глоток из фляги ударил в голову, умножив хмель победы. — А глядите-ка! Забыли!
Он ткнул пальцем в темный угол рубки, за кожух привода.
— Ящик-то! Листовки. Чего балласт тащить, горючку жечь?
Действительно, ящик. Видимо, закатился в суматохе. Кряхтя и посмеиваясь, Игнат полез к механизму сброса. Движения его были размашистыми, лишенными точности.
— Сейчас, сейчас… Облегчимся… Пусть порадуются напоследок…
Склонившись над картой, я высчитывал курс, мыслями уже находясь в Петербурге, рядом с Анной, на докладе у Петра.
Смех перерезал металлический лязг.
Никакого мягкого бумажного шелеста — послышался тяжелый звук сработавшего замка бомбодержателя — тот что мы слышали над Портсмутом.
Внутри все обледенело.
Развернувшись, я увидел Игната, застывшего у стойки. Ящик был на месте. Хмельной румянец сменила мертвенная бледность, рот открылся в немом «О». Пьяная рука, промахнувшись мимо вспомогательного лючка для мусора, рванула аварийный рычаг боевой подвески.
— Ой… — тихо и как-то по-детски выдохнул штурман.
Из разверзнутого брюха «Катрины» выпала черная, каплевидная смерть.
«Дыхание Дьявола». Последний аргумент, который мы берегли для прорыва с боем.
Набирая скорость, она неотвратимо кувыркалась вниз.
— Нет… — пальцы до боли впились в рукоятки прибора. — Только не это…
Мы висели над самым центром, над излучиной Темзы, сердцем истории. Прильнув к окуляру, я молился всем богам, в которых не верил. Пусть река. Пусть парк. Пусть пустая площадь.
Но баллистика глуха к молитвам. Траектория вычерчивалась жуткая, бомба летела к цели, которую никто не выбирал, но на которую указал слепой рок.
Прямо на громаду древней крепости у воды. На символ британской короны.
Тауэр.
На сотне метров сработал вышибной заряд. Хлопок, облачко белого дыма, и контейнер исторг из себя первый часть «гостинца». Дождь из жидкого огня обрушился на Белую башню — сердце цитадели. Черепица брызнула крошевом. Это сработала вторая часть. Температура плавления стали не пощадила вековые дубовые стропила, уничтожила все за доли секунды.
Вспышка затмила солнце, навсегда впечатывая картину катастрофы в сетчатку. Следом накатила звуковая волна.
Тауэр превратился в факел. Древнее дерево, пропитанное вековой пылью, вспыхнуло порохом. Пламя вырвалось из узких бойниц, лизнуло зубцы стен и жадно перекинулось на соседние постройки.
Мертвая тишина в рубке заглушила даже стук крови в висках. Слышалось лишь сиплое дыхание Игната. Смех оборвался, эйфория испарилась, оставив на губах привкус пепла.
Мы перешли черту. Оставив позади обычную войну, мы совершили вандализм библейского масштаба. Уничтожили святыню.
— Твою мать… — выдохнул я.
Игнат сполз по переборке, обхватив голову руками. Плечи тряслись. Из горла штурмана рвался нечленораздельный, щенячий вой. Он упал на колени передо мной.
— Барин… Прости… Не хотел…
Первая волна ярости отступила. Орать? Глупо, сделанного не воротишь. Бомба упала, Тауэр горит. История пишется прямо сейчас.
Я прильнул к перископу.
Черный дым, смешиваясь с желтым туманом тиоацетона, рисовал полотна, достойные кисти Босха.
В голове щелкали варианты последствий. Провал? Повод для священной войны и сплочения нации?
Или наоборот?
Я с горечью вспомнил свое прошлое-будущее. Хиросима. Дрезден. Чингисхан. Запредельная жестокость ломает волю эффективнее стратегии. Унижение рождает злость, уничтожение символа — ужас. Ощущение тотальной беззащитности.
Если горит тысячелетняя крепость, не устоит ничто. Ни Виндзор, ни Парламент, ни особняк лорда-канцлера.
Мы продемонстрировали отсутствие тормозов. Мы — варвары, с которыми бесполезно договариваться. А именно так всю нашу историю нас и воспринимают. Нас можно только бояться. Возможно, промах Игната станет тем самым «черным лебедем», что окончательно сломает хребет британскому льву.
— Встать! — приказал я.
Игнат поднял голову, глядя на меня сквозь пелену слез.
— Встать, я сказал.
Рывок за воротник поставил штурмана на ноги.
— Ты не хотел. Я знаю. Но ты сделал.
Экипаж ловил каждое слово. Им нужен был стержень, уверенность в том, что мир не рухнул.
— Слушать мою команду! Тауэр сгорел? Туда ему и дорога. Идет война, мы здесь не на балу с благородными девицам танцульки играем. Пряников не будет.
Механик расправил плечи. В глазах Федьки загорелся хищный блеск.
— Мы показали им, что шутки кончились. Мы сожгли их флот. Мы отравили их город. А теперь мы испепелили их историю. Пусть знают и боятся. Пусть рассказывают внукам, что бывает, когда будишь русского медведя.
— Уходим! Полный ход! В облака!
Двигатели взревели на форсаже. «Катрина» задрала нос, уходя в спасительную мглу, увлекая за собой эскадру.
Игнат прошептал: «Спасибо». Я ободряюще постучал по плечу и махнул рукой, чтобы он занимал свое рабочее место.
Позади оставался заблеванный, униженный, а теперь и пылающий Лондон.
Глядя на исчезающий в дымке силуэт горящей крепости, я чувствовал какой-то холод. И никакого сожаления.
Все к лучшему. Возможно, этот пожар спасет тысячи жизней наших солдат под Смоленском. Возможно, увидев пепел Тауэра, королева Анна подпишет мир быстрее самых смелых прогнозов.
Хаос — тоже оружие, а мы применили его на полную катушку.
— Курс — на восток, — зачем-то повторил я штурману. — Домой.
Мы летели навстречу солнцу, встающему над новой Европой, которая уже никогда не будет прежней.
 Глава 21 
Май 1710 г., окрестности Смоленска.
Горький воздух драл горло дорожной пылью и гарью сотен костров. Внутри штабного блиндажа, наспех вгрызшегося в глинистый холм под Смоленском, этот букет обогащался духом табака и сургуча.
Склонившись над картой, прижатой по углам массивными подсвечниками, Алексей Петрович невидящим взглядом сверлил бумагу. В неверном свете масляной лампы его осунувшееся лицо напоминало посмертную маску. Бессонница терзала его вторые сутки, вымывая эмоции.
— Значит, не слухи? — голос Наместника прозвучал глухо, он даже не поднял головы.
Капитан Румянцев, исполняющий обязанности начальника разведки корпуса, вытянулся в струну. Пыль превратила его зеленый мундир в серую ветошь, а свежий шрам на щеке — автограф австрийского гусара — багровел на бледной коже.
— Никак нет, Ваше Высочество. Факты.
Разведчик накрыл ладонью южный сектор карты — тот самый, где, по расчетам ставки, должна была решаться судьба кампании.
— Южная армия турок — фикция. Мираж. Половина стариков и калек, согнанных для общей массы, для вида. Жгут костры, колотят в барабаны, изображая бурную деятельность, но реальной силы там нет. Азов в безопасности. Государь гоняется за призраками в Диком поле.
  
— А здесь? — Алексей перевел взгляд на западную границу, на жирную красную стрелку, нацеленную прямо в переносицу России.
— А здесь — рать, — Румянцев вышвырнул на карту пачку мятых, бурых от засохшей крови донесений. — Сто двадцать тысяч штыков. Австрийцы, саксонцы, баварцы. Элита наемников Европы. Гвардия самого Евгения Савойского. Артиллерия такая, что земля ходуном ходит за десять верст. Идут тремя колоннами нагло и не прячаясь. Им плевать на скрытность. Они знают, что мы здесь одни.