Инженер Петра Великого 15 (СИ)
Петр Алексеевич верен себе: вымотал нас за утро до состояния отжатой ветоши. Даже железо, кнаверное, стонало от перенапряжения. Смотр вышел жестким, эталонно-петровским. Государь рыскал по темным углам, пробовал отливки на зуб, сыпал вопросами, от которых опытных мастеров пробивал холодный пот. Никакого праздного созерцания — он щупал, нюхал, вслушивался в ритм своей новой военной машины.
Стоя на гребне плотины, мы с Андреем Нартовым подставили лица сырому мартовскому ветру. После угольного смрада и наэлектризованного воздуха цехов речная свежесть действовала лучше нашатыря. Внизу, в мутной воде, с рокотом ворочались льдины, перемалывая друг друга в крошево. Река, подобно самой Империи, стряхивала зимнее оцепенение, демонстрируя тяжелую, неотвратимую мощь.
Нартов стянул треуголку, рукавом утирая мокрый лоб. Глаза его лихорадочно блестели. Страх перед царским гневом прошел.
— Ну и денек, Петр Алексеич, — выдохнул он в сторону темной воды. — Признаться, когда Государь к «Любаве» полез, сердце оборвалось. Думал, найдет зацепку. Он же дотошный, каждую заклепку ногтем сковырнет. Однако… Вы заметили? Он сиял, как начищенный медный таз!
— Обошлось, Андрей. Техника выдержала.
— Выдержала! — с жаром подхватил механик. — Все работало как единое целое. Шум, гам, свита толпится, однако станки крутятся, газ горит ровно, приводы — как часы. Только сейчас до меня дошел масштаб того, что вы… мы построили.
Нартов обернулся к корпусам Игнатовского. В сгущающихся сумерках окна цехов наливались мертвенно-белым сиянием газовых рожков, отменяющим сам факт захода солнца.
— Знаете, о чем думалось, пока Государь «Бурлаков» щупал? — голос Андрея стал серьезнее. — Глядел я на это и не мог взять в толк. Откуда? Чертежи, расчеты — это понятно. Тем не менее, этого мало. Ньютон в Англии законы пишет, Лейбниц цифирью жонглирует — теоретики. Вы же, Петр Алексеевич, словно видите готовое.
Он повернулся ко мне. Во взгляде читался восторг и трепет.
— Мастера шепчутся, — понизил он голос. — Приписывают барину глаз особый. Прозорливый. Мы, грешные, тычемся носом в потемках, ищем решение. Вы же достаете его из кармана. Взять тот же газ… Кто бы додумался печь уголь так? А вы знали результат заранее, будто подсмотрели там, куда нам хода нет.
Я молча наблюдал за ледоходом. Очередная льдина, с размаху ударившись о бык плотины, раскололась надвое и исчезла в водовороте.
Слова Нартова вскрыли суть. Для него я — пророк от инженерии. Лестно, если забыть, что перед ним всего лишь шулер с крапленой колодой.
В двадцать первом веке это называют «читерством». Взломом механики игры. Вообразите партию в «Цивилизацию»: сложнейшая стратегия, развитие технологий, войны, градостроительство. Мои оппоненты — Карл XII, Людовик, Мальборо — играют по-честному. Тратят ресурсы на исследования, ошибаются, заходят в тупики. У меня же — консоль администратора. Ввел команду — карта открыта. Набрал еще одну — технологии изучены.
Гениальность здесь ни при чем. Мое единственное преимущество — доступ к справочнику. Восхищающая Андрея «прозорливость» базируется исключительно на памяти, а не на сверхмощном интеллекте. Токарный станок с суппортом просто всплыл перед глазами картинкой из школьного учебника, избавив меня от мук изобретательства. Аэродинамика бомб? Музей артиллерии подбросил образ кольцевого оперения.
Это знание — проклятие и одновременно главное оружие. Эффективность зашкаливает, зато одиночество становится абсолютным. Взрослый в детской песочнице может построить замок быстрее и лучше карапузов, впрочем, гордиться тут нечем. Поставь меня в равные условия с тем же Нартовым, сотри память о будущем — и кем я останусь? Неплохим администратором? Инженером средней руки? Андрей талантливее. Его ум гибок, он именно изобретает. Я лишь адаптирую готовые решения под убогие возможности века.
— Переоцениваешь ты меня, Андрей, — бросил я, не отрывая взгляда от воды. — Никакого «особого глаза». Исключительно опыт и… скажем так, обширная библиотека в голове.
— Полноте, Петр Алексеевич! — горячо возразил Нартов. — У Брюса книг возами вози. Только Брюс звезды считает, пока вы меняете сам уклад жизни. Вы даете то, чего в природе не существовало. Вы обманываете время.
Да уж. Обманываю время… Знал бы ты, насколько прав.
Ощущаю себя контрабандистом, протащившим через таможню веков чемодан с хай-теком. Доставая оттуда по одному чертежу, я перекраиваю историю. Честно ли это по отношению к людям этого века? Едва ли. Впрочем, когда на кону выживание страны, этические терзания отходят на задний план. Игра по правилам меня не интересует. Моя единственная цель — победа.
Объяснять такие материи без полного раскрытия карт — та еще задачка. В какой-то момент я даже думал просто увильнуть от разговора. Но я вижу, что Андре это интересно. Рано или поздно это вопрос должен был возникнуть. Опершись спиной на ограждение плотины, я развернулся к механику:
— Представь карточную игру, Андрей. За столом — акулы игры. Считают, запоминают масти, блефуют. И тут появляется персонаж, случайно заметивший карты соперника в зеркале. Или просто знающий, как легла колода.
Усмехнувшись, я наблюдал за озадаченным лицом собеседника.
— Он выигрывает раздачу за раздачей. Окружающие в восторге: «Какой ум! Какая интуиция! Как угадал отсутствие козырей?». Фокус в том, что он не угадывал. Он знал. Делает ли это его великим игроком? Едва ли. Скорее — осведомленным. Так и я. Чудес не творю, просто в курсе, где лежат грабли, а где закопан клад. В голове целая библиотека, если можно так выразиться.
Нартов нахмурился, переваривая аллегорию. Ветер трепал полы его кафтана.
— Вы хотите сказать, знания… чужие? — осторожно уточнил он.
— Они мои, поскольку сидят в моей голове. Но я их не выстрадал. Я — компилятор, Андрей. Складываю мозаику по готовой картинке, пока настоящие творцы, собирают её вслепую, на ощупь. Их, твоя удача — вот истинное чудо.
Он разглядывал свои руки, въевшееся в кожу масло.
— Допустим, Петр Алексеевич. Пусть зеркало. Только его еще найти надобно. И сообразить, что в нем отражается. Покажи дураку чужой расклад — все одно продует, не смекнет, как козырем пойти.
Нартов вскинул на меня взгляд. Восхищения не убавилось, зато добавилось понимание.
— Вы твердите — «просто знаю». А я вижу бессонные ночи. Правленые чертежи. Как вы с нами, дурнями, возитесь. Знать про свет из угля — полдела. Заставить этот уголь светить здесь, посреди болот, с нашими подмастерьями и лопающимся от косого взгляда чугуном — совсем другая история. Одного «знания» мало. Тут хребет чугунный нужен.
Я хмыкнул. Механик зрил в корень. Знать устройство автомата и склепать его на оборудовании петровской эпохи — две огромные разницы. «Что делать» было ясно, а вот «как» — приходилось изобретать заново.
— К тому же, — продолжил наступление Нартов, — коли вы всё наперед ведаете, отчего мы ошибаемся? Разве у зрячего бывают промахи?
Удар в точку. Всезнание имело границы. Магистральный путь известен, но детали каждой кочки скрыты туманом. И некоторые кочки оказывались валунами, о которые мы с размаху расшибали лбы.
— Бывают, Андрей. Еще какие. Знание конечной цели ям на дороге не отменяет.
— Вот именно! — он аж пристукнул ладонью по перилам. — Взять хоть того же «Лешего».
Упоминание этого проекта заставило скривиться, словно от зубной боли. «Леший» — мой личный памятник самонадеянности и громкое фиаско.
— «Леший»… — протянул я, глядя поверх голов.
Взгляд сам собой скользнул к задним дворам завода. Там, среди металлолома, стояло тридцать экземпляров, котрые Нартов иногда «выгуливал», проверяя свои теории.
— А ведь вы, Петр Алексеевич, были уверены, — беззлобно, но твердо напомнил Нартов. — «Гусеница — будущее, везде пройдет». И чертеж был красивый. Идея — золотая. Итог?