Инженер Петра Великого 15 (СИ)

— Идем спать, философ. Утро вечера мудренее.
Охтинские верфи просыпались от канонады, способной выкрошить зубную эмаль. Стук молотов, визг пил, шипение стравливаемого пара сплетались в грубую симфонию, неотличимую от поступи войны.
Шагая вдоль эллингов, я жадно вдыхал запах свежей стружки. Простая кожаная куртка и перемазанные мазутом сапоги заменили графский камзол, оставленный скучать в шкафу. Среди мастеров и машин титулы обесценивались быстрее бумажных ассигнаций. Валютой здесь служило единственное умение — отличать сталь от чугуна на слух.
  
Десять корпусов — десять стальных левиафанов, наш асимметричный ответ Владычице морей.
«Ялики».
На стапелях застыли перевернутые на спину гигантские жуки: плоское днище, дубовая обшивка, усиленная листами кованого железа. Над палубой верблюжьими горбами нависали колесные кожухи, придавая судам вид грозный и нелепый одновременно.
Работа шла с ритмичностью метронома. Артели клепальщиков «сшивали» листы брони: раскаленная добела заклепка летела из переносного горна, ловилась ведром и тут же вгонялась в отверстие. Следом обрушивалась кувалда, расплющивая шляпку. Никаких лишних слов, простая механика.
У пятого номера, практически готового к спуску, я притормозил. Труба уже целилась в небо, колеса заняли свои места. Из люка, черный как антрацит, выбрался мастер Прохор.
— Давление держит? — поинтересовался я.
— Как миленький, Петр Алексеевич! — оскалился тот, размазывая пот с копотью по лбу. — Опрессовали вчера до дрожи стрелки манометра. Ни свища, ни слезинки. Фланцы на коже, строго по вашему рецепту.
— Кривошипно-шатунный?
— Подогнали. Ход плавный, люфтов ноль. Вкладыши притерли с маслом и толченым стеклом до зеркал, потом промыли.
Кивнув, я двинулся дальше. Мои идеи, грубые и уродливые детища прогресса, воплощались в металле.
Пирс встретил нас пронизывающим ветром с залива. Волны яростно грызли сваи, раскачивая пришвартованный плот, превращенный в импровизированный полигон для пусковой установки «Змея Горыныча». Артиллеристы плясали на мокрых досках, пытаясь удержать равновесие.
— Пристрелка? — бросил я Нартову. Андрей, растрепанный, без шапки, ежился в тулупе.
— Так точно. Пытаемся бить с качки. Болванками, бережем рыбу.
По отмашке ракета, «конгрива» с боковым шестом, сорвалась с направляющей, оставляя за собой дымный шлейф. Однако порыв ветра сыграл с ней злую шутку. Шест-стабилизатор сработал как рычаг, разворачивая нос по потоку. Снаряд клюнул, выписал спираль и вяло шлепнулся в воду в сотне метров от мишени — старой баржи.
Вторая и третья повторили позорный путь, едва не угробив расчет, когда последняя сделала кульбит в воздухе.
— Парусность! — выругался Нартов. — Сносит как пух. Центр тяжести смещен, палка эта…
Я прищурился, анализируя траекторию. Проблема крылась в убогой аэродинамике. Боковой шест — технический тупик, убивающий балансировку и мешающий казенному заряжанию.
— Шест убери, Андрей. Он ломает баллистику.
— А стабилизация? Оперение гнется, срывает потоком.
— Замкни контур.
Подойдя к верстаку с заготовками, я схватил полосу тонкого железа и свернул ее в кольцо.
— Смотри. Классическое оперение, но концы крыльев связаны ободом. У стрелы оперение где? На самом конце, симметричное.
Взяв болванку, я приложил к хвосту четыре жестяных крыла крестом, а сверху надел заготовленное кольцо.
— Кольцевой стабилизатор. Аэродинамическая труба в миниатюре. Воздух проходит насквозь, выравнивая полет, а кольцо дает жесткость всей конструкции. Работает как парашют, удерживая хвост сзади. Снаряд пойдет по струне.
Нартов озадаченно почесал затылок, разглядывая модель.
— Кольцо… Из полосы гнуть?
— Да. И клепать к крыльям намертво. Кузнец!
Пододозванный детина с молотом скепсиса не выказал.
— Дело нехитрое. Держи, барин.
Импровизированный цех развернули прямо на ветру. Я фиксировал корпус, Нартов подавал заклепки, кузнец бил. Металл плющился, намертво схватывая детали. Десять минут — и в руках у нас лежал опытный образец. Странный, с цилиндрическим хвостом, зато компактный.
— Заряжай! — скомандовал я.
На направляющую ракета легла идеально, без перекосов.
— Пли!
Визг, шипение. Снаряд сошел с рельса без рысканья. Раскручиваясь за счет перекоса сопел, удерживаемая кольцом на курсе, ракета прочертила дугу и с хрустом врубилась в борт гнилой баржи, проломив доски.
— Есть! — взревел Нартов. — В яблочко!
— Теперь пакуем в кассеты по шестнадцать штук, — я отряхнул руки. — Никаких палок. Плотность огня возрастет на порядок.
— Наклепаем, барин! — гаркнул кузнец.
Глядя на рваную пробоину в борту мишени, я понимал, что это победа.
Оставив канониров колдовать над ракетами, мы двинулись вглубь верфи, туда, где река делает крутой изгиб. В тихой заводи, надежно укрытой от лишних глаз частоколом, дремал еще один стальной зверь.
В отличие от стремительных «Яликов», этот был скроен иначе. Он напоминал быка, упершегося рогами в землю перед рывком. Приземистый силуэт отягощали огромные колесные кожухи, превращая судно в подобие раскормленного водяного жука. Из укороченной, коренастой трубы вместо угольной гари вырывались струйки легкого пара — котел дремал на малом ходу.
Впрочем, главные козыри скрывались в обводах: тупой, окованный железом нос намекал на таранную прочность, а плоскую корму венчала мощная дубовая арка с массивным кованым крюком.
— Что за монстр? — кивнул я на судно.
— Тягло, — Нартов с отцовской гордостью хлопнул ладонью по обшивке. — Водяной конь. Ты, Петр Алексеевич, все боевых скакунов чертил, а я прикинул: кто обоз тащить будет? Лес, уголь, чугун? Уйдут «Ялики» в поход — верфь встанет. На веслах много не навозишь, ветер же — штука ненадежная.
Вслед за мастером я поднялся по сходням. Палуба, лишенная парадного лоска, щетинилась кнехтами, лебедками и бухтами тросов. Здесь не место для плац-парадов; здесь пахло дегтем, пенькой и тяжелым трудом.
— Заводи! — гаркнул Нартов в зев машинного люка.
Где-то в железном чреве звякнул колокол. Корпус содрогнулся, пробуждаясь. Колеса с натужным стоном провернулись, цепляя воду лопастями, и за кормой тут же забурлило.
Отойдя от причала, судно двинулось тяжело, уверенно, раздвигая воду широкой грудью. Оно не скользило по поверхности — оно упиралось в нее.
— Гляди, Петр Алексеевич, — механик указал на середину реки. — Баржа с лесом. Груженая под завязку, осадка по кромку. Течение там злое, да еще лед идет. Сейчас мы ее возьмем.
Развернувшись, буксир подошел к цели кормой. Матросы на барже поймали брошенный линь, вытянули толстый канат, закрепили на кнехтах.
— Полный! — скомандовал Андрей.
Выстрелив веером брызг, трос натянулся в струну и загудел, принимая нагрузку. Перегруженная баржа дрогнула, неохотно подчиняясь грубой силе. Вода за кормой буксира вскипела бешеным буруном, а само судно встало на дыбы: нос задрался в небо, корма же, наоборот, просела, едва не черпая воду бортами. Механический бурлак вгрызся в лямку.
— Я шатуны усилил! — орал Нартов мне в ухо, пытаясь перекричать грохот машины. — Вал кованый, двойной толщины! А котел… котел перебрал. Жаровых труб добавил. Давление — четыре!
— Четыре⁈ — у меня перехватило дыхание. — Рванет же!
— Не рванет! — замотал головой мастер. — Стенки двойные! Клепка в три ряда с проковкой! Вчера грели так, что краска лопалась — держит, зараза!
Буксир неумолимо тащил баржу против течения. Льдины, попадавшие под колеса, с хрустом превращались в крошево. Судно шло напролом.
  
Глядя на это торжество механики, я осознавал: передо мной не просто лодка. Это решение логистического кошмара любой войны. «Водяной конь» способен тянуть караваны с порохом, провиантом и солдатами вверх по рекам, туда, где нет дорог. Днепр, Дон, Волга — из препятствий они превратятся в магистрали.
Сделав круг, мы подвели баржу к разгрузочному пирсу.