Инженер Петра Великого 15 (СИ)

— Плевать! — Его трясло. — В этом мире прав тот, у кого сила! У кого золото! Австрийцы идут! Они сметут вашу потешную армию, сожгут твои драгоценные заводы! И тогда… тогда смеяться буду я!
Глядя на него, я испытывал странное чувство. Брезгливость пополам с раздражением. Передо мной сидело мелкое, злобное существо, готовое сломать мироздание, лишь бы папочка наконец обратил на него внимание.
  
Мотив оказался банален. Зависть, помноженная на комплекс неполноценности. Гниль въелась в него еще на заводе-изготовителе.
— Имя того, с кем ты должен был встретиться? — спросил я. — Кому нужны были уйти все эти письма?
— Ищите сами! — оскалился Щеглов. — Вы же у нас гении!
Румянцев сделал шаг вперед, в его руке сверкнуло лезвие ножа.
— Позвольте, Ваше Сиятельство? Я проведу урок. Память вернется мгновенно.
— Не надо, — я жестом остановил адъютанта. — Он пуст. Все, что мог, он уже выплеснул. Остальное расскажет, рано или поздно.
Развернувшись к выходу, я почувствовал острую необходимость глотнуть морозного воздуха. Атмосфера внутри пропиталась токсинами предательства.
— Завтра передадим посылку в Тайную канцелярию. Ушаков любит такие задачки. А финал известен — суд и плаха.
— Стой! — Страх вернулся в голос Щеглова, вытеснив браваду. — Не уходи! Ты не посмеешь! Я сын Меншикова! Он не позволит! Он выкупит меня!
— Он отречется, — бросил я через плечо, взявшись за дверную скобу. — Как только узнает цену твоего предательства.
Скрип дерева за спиной прозвучал слишком резко, неправильно. Не мебель. Кто-то двигался. Быстро.
— Берегись! — крик Румянцева.
Я резко развернулся.
Все произошло очень быстро. Щеглов, который секунду назад скулил и молил о пощаде, вдруг дернулся, как уж на сковородке.
Веревки на его руках лопнули. Оказывается, пока мы говорили, он тер их об острый гвоздь, торчащий из спинки стула. Я не заметил этого движения за его истерикой.
Румянцев стоял чуть в стороне, у стола, где лежал тот самый нож — длинный, кухонный, которым резали хлеб. Он отвернулся на миг, чтобы поправить фитиль в фонаре.
Это была ошибка.
Щеглов вскочил, опрокинув стул. Одним прыжком он оказался у стола, оттолкнув плечом Румянцева. Рука метнулась вперед, пальцы сомкнулись на рукояти.
— Я заберу тебя с собой, упырь! — взвизгнул он.
Он уже летел ко мне. В его глазах не было ничего человеческого. Только животная, бешеная злоба загнанной крысы.
Румянцев дернулся, пытаясь перехватить его, но стол мешал. Он был слишком далеко.
Щеглов прыгнул.
Я стоял в трех шагах. Я видел блеск лезвия, нацеленного мне в живот. Видел перекошенный рот, капли слюны.
Времени на то, чтобы достать оружие, взвести курок и прицелиться, не было. Нож был быстрее.
Моя рука юркнула в карман. Я сжимал рукоять дерринджера, готового к бою. Я всегда носил его взведенным. Привычка. Паранойя.
Я не стал вынимать его, не успевал. Пришлось просто повернуть ствол в кармане, направляя его навстречу прыжку. И нажать на спуск.
Грохот выстрела был приглушен слоями меха и сукна. Но отдача ударила в бедро ощутимо.
Вспышка прожгла подкладку. Запахло паленой шерстью и порохом.
Щеглов, летевший на меня, вдруг споткнулся в воздухе. Словно наткнулся на невидимую стену. Его тело дернулось, выгнулось. Нож выскользнул из ослабевших пальцев и со звоном упал на гнилые доски пола.
Он рухнул к моим ногам.
Я стоял, чувствуя, как дымится мой карман. Рука онемела от удара.
Румянцев подбежал, перепрыгнув через стол. В его руке был пистолет, но он уже не понадобился.
— Ваше Сиятельство! — выдохнул он. — Целы?
— Цел, — ответил я пытаясь унять бешено скачущее сердце. Адреналин зашкаливал. — Кафтан только испортил.
Я вытащил руку из кармана. На ткани зияла черная, опаленная дыра.
Румянцев перевернул тело носком сапога. Щеглов лежал на спине, глядя в потолок остекленевшими глазами. На груди, прямо посередине грязного бархатного камзола, расплывалось темное пятно. Пуля, пробив одежду, вошла в сердце.
Он был мертв. Впервые я убил человека не в бою. Внутри передернуло.
Я посмотрел на его лицо, которое минуту назад дышало ненавистью. Рыжие волосы разметались по полу.
Мне не было его жаль. Он сделал свой выбор. Он предал страну, предал отца, предал себя. Он хотел убить меня. Я защищался. Это война. А на войне убивают.
Но внутри остался осадок. Тяжелый, свинцовый. Я убил сына друга.
— Чисто сработали, граф, — сказал Румянцев, пряча оружие. Он был профессионалом. Для него это была просто ликвидация угрозы. — Нож у него был острый.
— Он сам на него напоролся, — сказал я. — В переносном смысле.
— Что будем делать с телом? — спросил Румянцев. — Меншиков узнает?
— Узнает. Но не от нас. И не сейчас.
Я посмотрел на труп.
— Если Александр Данилович увидит его с пулей в груди… Кровь взыграет. Он отец. Он может не простить. Даже если умом поймет, что сын был предателем.
— Спрятать?
— И надежно.
Я огляделся. Мельница стояла на краю болота.
— Здесь глубокая топь. Незамерзающая. Скиньте его туда. С камнем на шее.
— А легенда?
— Сбежал. Или сгинул в лесу. Волки задрали. Мало ли людей пропадает на дорогах?
Румянцев кивнул.
— Понял. Сделаем.
Он позвал своих людей. Гвардейцы подхватили тело за руки и за ноги.
— А вещи? — спросил Румянцев, кивнув на седельные сумки Щеглова, лежащие в углу.
— Золото — в казну Тайной канцелярии. На оперативные расходы. Бумаги — мне. Личные вещи… сожгите. Вместе с одеждой. Чтобы следа не осталось.
Солдаты унесли тело в темноту. Я слышал, как хрустнул лед на болоте, как плеснула вода.
Все. Афанасий Щеглов исчез. Он стал небылицей. Как и я.
Я вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, выбивая запах гари из ноздрей. Небо было чистым, звездным. Луна освещала лес холодным, мертвенным светом.
Я сделал то, что должен был, вырезал гниль, спас Меншикова от позора, а Империю — от шпиона. Но цена была высокой.
Я снова замарался в крови.
— Ну что, граф, — прошептал я себе. — Пора уж понять, что чистыми руками историю не делают.
Ко мне подошел Румянцев.
— Все готово, Ваше Сиятельство. Следы заметены.
— Хорошо. Едем.
Мы сели в сани. Кони рванули с места, унося нас прочь от проклятого места.
Я смотрел на дорогу и думал о тех, кто стоял за ним. О тех, кто дергает за ниточки.
Они послали пешку. Мы ее съели. Теперь их ход.
Меншиков. Иллюзий я не питал. Дружба поэтов и наша связка — вещи разные. Мы — партнеры в крупном бизнесе под названием «Российская Империя». Он — капитал и «крыша», я — технологии и инновации. Брак по расчету, скрепленный взаимной выгодой.
Однако знание правды все изменит. Узнай Светлейший, что я собственноручно пристрелил его бастарда, пусть трижды предателя… Кровь перевесит любую прибыль. Зверь, у которого отняли детеныша, забудет о логике. Меня уничтожат.
Следовательно, тайна должна умереть вместе со Щегловым. Ложь во спасение. Спасение моей шкуры и Дела.
Я жадно глотал морозный воздух, пытаясь вытравить из легких въедливый запах пороха и крови. Тщетно. Он, казалось, впитался в поры.
Сани скрипнули, принимая мой вес. Румянцев сам взялся за вожжи, и кони, почуяв тепло конюшни, сорвались в галоп.
Над головой висело равнодушное, колючее небо. Точно такое же, как сто или двести лет назад.
Предательство. Почему? Ну почему они есть?
Мазепа. Старый лис, имевший всё, но подавившийся собственной гордыней в погоне за призрачной короной.
Курбский. Первый диссидент, строчивший оправдательные письма Грозному, пока приводил врагов на родную землю. Борьба за правду или банальная жажда власти?
  
А дальше? Декабристы, герои двенадцатого года, готовые утопить страну в крови гражданской войны ради красивых идей. Власов, любимец вождя, спасавший шкуру ценой армии. Пеньковский, полковник ГРУ, продавший ракетные секреты за английский мундир и чувство собственной исключительности. «Я спасаю мир». Как же.