Инженер Петра Великого 15 (СИ)

— Именно. Они поняли, что в лобовом столкновении их шансы стремятся к нулю. Наша армия превращается в паровой молот. Поэтому решили бить на упреждение. Чужими руками. Ударить в мягкое подбрюшье — с юга. Связать нас в степях, заставить вязнуть в крымской кампании, жечь ресурсы, время и людей. А пока мы будем гоняться за татарской конницей, они спокойно приготовятся. Или ударят в спину, через Польшу.
  
— Хитро, — процедил царь сквозь зубы.
— Это мировая война, Государь, — констатировал я вздыхая. — Опять. Против нас — Коалиция. Страх перед русской мощью спаял их крепче любых договоров.
Кулак Императора опустился на столешницу.
— Значит, война! Быть по сему. Хотели драки — получат резню. Завтра же двину полки на Азов! Шереметева, Репнина — всех под ружье! Спасать Крым! Я столько сил вбил в этот флот, в Таганрог! Не отдам ни пяди!
— Нет, отец. — Голос Алексея прозвучал тихо, но твердостью не уступал граниту.
Петр нахмурил брови, словно наткнулся на невидимую стену.
— Что «нет»? Ты перечишь отцу?
— Мы не пошлем армию на Азов. Это ошибка. Это именно тот капкан, который они для нас расставили.
Алексей шагнул к столу, нависая над картой.
— Смотри. Бросок на юг растянет линию обороны — это тысячи верст. Железной дороги нет, только насыпи. «Бурлаки» там встанут мертвым грузом — ни угля, ни воды, голая степь. Мы увязнем, потеряем темп. А в это время Австрия соберет кулак в Польше и ударит по Смоленску. Или по Киеву. Мы окажемся в клещах. Нас разорвут.
— Предлагаешь сдаться? — Петр набычился, готовый боднуть невидимого врага. — Сдать Крым? Мою мечту, выход к теплому морю? Бросить народ на ножи?
Алексей выдержал тяжелый взгляд отца.
— Отец. Ради победы в шахматах жертвуют фигурами. Даже ферзями.
— Крым — не шахматная доска! Это земля, политая русской кровью!
— Сейчас эта земля сковывает нам руки, — отрезал царевич. — Как гиря на ногах пловца. Мы не потянем войну на два направления. Не хватит ни пороха, ни железа, ни людей. Мы слишком много воевали и еще не набрали силу.
В кабинете стало тихо. Петр вел внутреннюю борьбу. Его гордость да и сама суть требовали защищать каждую пядь земли. Правда, разум шептал, что сын прав.
Я схватился за голову и вздохнул. Да уж, судя по всему, сейчас на этой карте решается судьба России на ближайшие десятилетия, а то и века.
 Глава 2 
Жара, приползшая с балтийских болот, накрыла Петербург. Лето 1709 года выдалось беспощадным: гранит набережных будто плавился, истекая влажной испариной, а воздух над верфями дрожал. Лишь здесь, на продуваемой невским ветром террасе дворца, можно было сделать глубокий вдох без риска захлебнуться влагой.
Развалившись в плетеном кресле, Петр подставил грудь сквозняку. Ворот его полотняной рубахи был распахнут настежь, до самого пупа, обнажая мощную, поросшую курчавым волосом грудную клетку, мерно вздымающуюся в такт дыханию. На инкрустированном столике рядом истекал ледяными слезами серебряный кувшин. Запотевший бок сосуда обещал блаженство, а в хрустальной вазе изумрудной горкой высился крупный, мохнатый крыжовник — вкус детства, единственная слабость, которую царь позволял себе открыто.
Напротив, похожая на зацепившееся за перила облако, расположилась Екатерина. Муслиновое платье едва колыхалось от движений веера. Ритмичный шорох — шух-шух, шух-шух — оставался единственным звуком на террасе.
На лице царя поселилось выражение, пугающее своей непривычностью, — умиротворение. Для человека, живущего в режиме вечного шторма, чье существование напоминало гонку с горящим фитилем за спиной, покой казался чем-то противоестественным. Обычно его пальцы искали работу — токарный резец, перо, рукоять дубинки, чтобы вразумить казнокрада. Ноги требовали движения, палубной доски или паркета, который можно мерить саженными шагами. Внутри него вечно клокотала магма, готовая выплеснуться то созидательным прорывом, то испепеляющим гневом.
Сегодня вулкан спал. Кратер остыл.
Прикрыв глаза, Петр вслушивался в пульс города. Долетающие с верфей звуки — перестук топоров, визг пил, натужный скрип лебедок, гортанные выкрики десятников — раньше сливались для него в какофонию, требующую немедленного вмешательства. Ему нужно было быть везде: тыкать носом, перехватывать молоток, орать, учить. Теперь же в этом шуме проступала музыка. Железный, размеренный ритм гигантского механизма, научившегося вращать шестеренки самостоятельно. Без пинков.
«Россия…» — слово, прежде отзывавшееся в печени гордостью и бешенством, теперь разлилось в груди уверенным теплом.
Десятилетиями он волок эту страну за шкирку, выдирая из трясины старины. Рвал ноздри, рубил бороды, плавил колокола, загонял в немецкие кафтаны, трещащие по швам на широких русских плечах. Порой накатывало отчаяние: казалось, он — единственный живой среди мертвецов, грезящих снами о Византии и домострое. Стоит отвернуться, ослабить хватку на мгновение — и махина рухнет обратно, в теплую навозную жижу, в сладкую московскую дрему.
Однако сегодня, наблюдая за дымными шлейфами над Охтой, он осознал, что все получается.
Страна затвердела. Из рыхлой глины она превратилась в металл, в остывающий, набирающий прочность чугун, принявший наконец форму, которую он, Петр, выбивал молотом. И заслуга в этом принадлежала не только его дубинке. Мысли, описав дугу над городом, вернулись к фундаменту. К тем сваям, на которых теперь держался свод Империи.
Алексей.
При упоминании сына скулы царя напряглись, но тут же расслабились. Пару лет назад имя наследника вызывало приступ желчной изжоги. Слюнтяй. Попович. Тихоня, жмущийся к бабьим юбкам. Глядя на него, Петр видел конец династии. «Кому оставлю? Кто удержит вожжи?» — этот страх пожирал его ночами. Он был готов пойти на сыноубийство, лишь бы не отдать дело жизни в дрожащие, потные ладошки.
А теперь?
В памяти всплыл взгляд Алексея в тот вечер, когда решалась судьба «Крестового похода». Расчетливый. Взгляд хищника. Там не было сыновьей любви, сентиментальности или страха. Алексей вырос в умное, прагматичное чудовище. Наследник научился использовать людей, считать деньги лучше казначеев и устранять проблемы чужими руками, оставаясь в тени. Он стал Наместником, от чьего тихого голоса бояре седели быстрее, чем от петровского рева.
«Он — не я, — признался себе царь, раздавливая крыжовник языком. — В нем нет моего размаха, моей жажды жизни. Он сухарь. Но он удержит. Вцепится в трон волчьей хваткой и не разожмет челюсти, пока не перегрызет глотку любому, кто посягнет. У него есть стержень, который ковал не я».
Смирнов.
При этом имени губы царя тронула сложная, с горчинкой, усмешка.
Инженер. Вопрос, из какой бездны вынырнул этот человек-загадка, давно перестал сверлить мозг — ответ потерял значение на фоне результата. Важнее другое: Смирнов принес новые игрушки. Он переделал саму суть управления. В хаос ручного управления он внедрил логику. Доказал, что государством можно управлять как идеально отлаженным заводом, где порядок бьет класс, интеллект важнее древности рода.
И самое поразительное — цена.
Смирнов заплатил собой. Не жизнью — солдаты гибнут тысячами, к этому Петр привык. Он пожертвовал именем. Своим «Я». Стер себя из истории.
Петр глянул на свою руку, сжавшую подлокотник. Перед глазами встала сцена в кабинете: Смирнов срывает парик перед турецким послом. «Я здесь». В этом жесте было столько спокойной, давящей силы, что даже у царя, видавшего виды, мороз пробежал по коже.
  
«Он теперь никто, — мысль была острой, как скальпель. — Граф Небылицын. Пустое место. Тень. Он снова, ради государства, добровольно ушел за кулисы, став фундаментом, который никто не видит, но на котором держится здание. Отказался от славы, от триумфальных арок, от строк в летописях — ради Дела. Чтобы строить свои машины, перекраивающие мир».