Инженер Петра Великого 15 (СИ)
Природа буйствовала. Пока мы плели сети интриг, поля наливались тяжелым золотом ржи, а в перелесках краснела земляника. Геополитика же встала на паузу. Турки перешли в режим пассивного наблюдения. Европа затаила дыхание, ожидая обновления статуса. Дипломатические депеши летали по континенту, шпионы рыли землю, хорошо, что артиллерия молчала.
Наступило странное, тягучее безвременье.
Завод в Игнатовском работал на износ. Конвейер продолжал выдавать броню, в цехах собирали новые «Шквалы». Мастера сейчас вели неспешные беседы о видах на урожай. Им, наивным, казалось, что кризис-менеджмент завершен, барин вернулся, гайки подкрутил, и теперь наступит эпоха процветания.
Они не знали, что для нас настоящий ад только загружался.
Алексей деградировал на глазах. Его визиты стали ежедневным ритуалом: формально царевич инспектировал верфи на Охте и утверждал чертежи, фактически же — искал убежища от собственной совести. Вваливаясь в мой кабинет, он швырял плащ на диван, падал в кресло и глушил вино как обезболивающее, не чувствуя букета.
— Это ошибка, Петр Алексеевич, — произнес он однажды, гипнотизируя пустой бокал. — Рассудок отказывает. Вчера она советовалась насчет покоев для отца. Мечтала о светлой горнице с окнами в яблоневый сад, об иконах в красном углу, ведь старик принял православие…
Алексей с силой потер лицо, словно пытаясь стереть наваждение.
— А мое воображение подсовывает иные интерьеры. Казематы, сырую кладку, шорох крыс и инструменты дознавателей Ушакова. Это разрывает меня на части.
— Держись, — ответил я, ощущая себя дряхлым стариком, уставшим от бесконечной шахматной партии. — Финал близок.
— А после? Каков сценарий? Допустим, все пройдет успешно. Мы его берем, доказываем измену, отправляем на плаху. Какой текст я должен произнести Изабелле? «Прости, дорогая, твой папа оказался вражеским лазутчиком, мы его убили, передай, пожалуйста, кофий»?
— Мы предоставим факты. Позже. Когда угроза будет устранена.
— Она не примет эту логику. Никогда.
— Вероятно. Зато она сохранит жизнь. И ты тоже. А Империя сохранит устойчивость.
— Империя… — он фыркнул. — Порой мне чудится, что этот Левиафан питается нашими душами. Он перемалывает нас, требуя новых жертв ради своего величия. Я — Наместник, второе лицо в государстве, а ощущаю себя палачом.
Я промолчал. Парировать было нечем. Тошнота подступала к горлу и у меня. Я, инженер и строитель, стремившийся создавать новые системы, превратился в паука, замершего в центре паутины в ожидании вибрации нити.
Контрастом к нашему мраку служила идиллия женского флигеля. Изабелла расцвела, существуя в персональной сказке. Все в ее жизни сложилось идеально: отец прощен, жених влюблен, впереди маячит трон. Она порхала по усадьбе, мурлыкая испанские сегидильи, и нашла идеальную наперсницу в лице Анны.
А моя жена обладала пугающей проницательностью. Считывая мое лицо и загнанный взгляд Алексея, она все понимала без слов. По ночам, прижимаясь ко мне, она шептала в темноту: «Только бы это завершилось. Пусть Господь отведет большую кровь». Я гладил ее по волосам, обещая благополучный исход, хотя сам оценивал вероятность успеха как критически низкую.
Этот месяц изматывал сильнее, чем зимний марш через польские болота. Там был понятный враг, мороз и ясная задача — выживание. Здесь же нас душила вязкая атмосфера лжи.
Продуктивность упала до нуля. Чертежи вызывали физическое отвращение: глядя на схемы, я видел инструменты массового убийства. Карта дорог превращалась в схему путей отхода.
Скука смешивалась с паранойей. Страх срыва операции, подозрения, что де ла Серда просчитает ходы, не приедет или явится с отрядом головорезов, отравляли существование. Мысль о том, что Изабелла узнает правду раньше времени, висела дамокловым мечом.
Требовалась перезагрузка. Необходимо было занять руки чтобы не сгореть.
В один из душных вечеров, когда Алексей отбыл в Петербург, я остался наедине с собой. Хотелось смысла.
Взгляд зацепился за полку, заваленную тубусами. Там пылились старые карты, привезенные Брюсом, — подробная топография окрестностей Петербурга и побережья Финского залива. Чистый лист для новой истории.
Петергоф.
Локация, существующая пока в опрометчивом обещании, данном Петру на дымящемся пепелище Версаля. Нож срезал тонкую кедровую стружку, высвобождая терпкий аромат древесины. Грифель коснулся девственно чистого ватмана.
Этот процесс кардинально отличался от разработки «Бурлаков» или «Шквалов». Бронетехника требовала жестких углов, рациональных наклонов бронелистов и утилитарной эффективности убийства. Здесь же балом правили гидродинамика и эстетика. Плавные, текучие линии подчинялись законам течения жидкости.
Людовик, заложник собственной роскоши, мучился с насосами. Его хваленая машина Марли, громыхая на всю округу, пожирала казну и ломалась с завидной регулярностью, пытаясь поднять воду из Сены. Фонтаны, лишенные напора, жалко плевались струйками лишь по праздникам, когда Король-Солнце изволил выйти на променад.
В той версии истории, которую я помнил, ранние проекты Петергофа страдали теми же болезнями. Деревянные трубы, стянутые железными обручами, текли на каждом стыке, превращая парк в болото. Мутная, глинистая вода забивала форсунки, а зимой лед рвал систему в клочья, ибо о дренаже никто не позаботился. Фонтанные мастера были обречены на вечное латание дыр.
Инженерный подход двадцать первого века диктовал иные решения.
Взгляд скользнул по карте. Ропшинские высоты. Ключевые источники, бьющие из недр в двадцати верстах от побережья. Перепад высот — семьдесят метров над уровнем моря. Г гигантский аккумулятор потенциальной энергии, любезно заряженный природой.
Самотек. Никаких паровых машин, никаких капризных насосов — физика, закон сообщающихся сосудов в действии. Требовалось только прорыть канал и обустроить шлюз. Гравитация сделает остальное.
Задача номер один: магистрали. Деревянная труба — тупик эволюции, гниющий за пару сезонов. Свинец мягок и неоправданно дорог. Решение напрашивалось само собой — чугун. Уральские заводы Демидова вполне способны отлить толстостенные секции. На полях появился комментарий: «Внутренняя обработка горячим варом. Битум предотвратит коррозию».
Следом встал вопрос герметичности стыков — вечный бич водопроводов восемнадцатого века. Пакля гниет, свинцовая чеканка «плывет» от гидроударов. Грифель уверенно вывел узел, стандартный для моего времени, но революционный для этого: фланцевое соединение. Два плоских кольца, стянутых болтами. В качестве уплотнителя — кожа, вываренная в масле. Такой материал держит давление, сохраняет эластичность и игнорирует влагу.
Третий вызов: абразив. Запуск воды из болота напрямую гарантировал засорение сопел тиной и песком через неделю. На схеме Верхней террасы появились отстойники — пруды-накопители. Здесь скорость потока падает, взвесь оседает на дно, а к фонтанам идет чистая среда, прошедшая через каскад грубых сетчатых фильтров.
И финальный босс — русская зима. Вода, замерзая, порвет чугун с легкостью, с какой ребенок рвет бумагу. Система требовала полного осушения. Схема обросла уклонами, ведущими к нижней точке. Дренажный колодец с вентилем решал проблему кардинально: осенью открыл задвижку — и магистраль сухая. Мороз бессилен против пустоты.
Работа захватила меня, вытесняя тревожные мысли. В голове прояснилось, формулы и расчеты выстроились в стройную систему.
Внизу, у подножия дворца, укрощенная стихия должна вырваться на свободу.
На бумаге проступили контуры Большого Каскада. Грандиозная лестница, по которой несется поток, дробясь о ступени и играя на солнце. Гроты, статуи, золото. Много золота. Благородный металл не ржавеет и горит вечно, даже под свинцовым питерским небом.
Центральная фигура — Самсон. Могучий атлет, разрывающий пасть льву. Прозрачная аллегория: Россия, ломающая хребет Швеции. Я знал, что исторически этот монумент появится позже, но к черту хронологию. Символ нужен сейчас. Гидравлический расчет показал: столб воды из пасти зверя взлетит на двадцать метров. Выше дворцовой крыши, выше крон деревьев. В самое небо. И все это — без единого грамма сожженного угля.