Курс на СССР. Трилогия - Тим Волков, Андрей Посняков (СИ)

— Маш, про Вознесенского не забудь.
— Да, еще Вознесенский!
В дверь заглянула Светлана, комиссар:
— Девчонки, на ужин. Саша, давайте с нами!
Ну да, мы уже звали друг друга по имени. Ровесники же!
От ужина я не отказался. В конце концов, почему бы не продегустировать? А потом про это написать.
Ужинали в столовой. Ещё с учебного года на стенах висели транспаранты — «Без соли не вкусно, а без хлеба не сытно!» и «Мойте руки перед едой!».
  
— Вот насчет еды, уточнил я. — Как я понял, девушки готовят сами? Дежурные или специально выделили поваров?
— Нет, нет, выделили, — сев рядом, пояснила Светлана. — Не каждый ведь готовить умеет. Тем более, на столько человек!
Было весело и шумно. Студентки по очереди подходили к окошку раздачи, получали миски с ужином, брали с подноса компот и хлеб. Я тоже взял. Какое-то непонятное серое варево…
— Девчонки, кто со мной в магазин?
— Я!
— Я!
— И я тоже!
Комиссар как-то грустновато улыбнулась:
— Что, попробовали? Перловка с тушенкой… Правда, тушенку я и сама там не вижу. Председатель обещал кормить, как он выразился, «на убой»! И вот, сам видишь. Ой, видите…
— Да на «ты» можно!
— Мы вот с активом подсчитали, — продолжала Светлана. — На ужин всего десять банок тушенки выходит, а иногда и меньше. На сорок-то человек! Вот и едим один комбижир. У многих изжога уже!
— Но, ничего! Тут же магазин рядом. Хотим чего вкусненького, идем.
Девушка улыбнулась:
— А вообще, у нас весело. Сейчас вот поэтический вечер, танцы…
— Местные тоже приходят? — вспомнив ребят с синяками, осторожненько поинтересовался я.
— Да приходят, — вздохнув, кивнула Светлана. — Бывает, и пьяные, что с них возьмешь? Парням нашим недавно вот наваляли! Жаль, я в магазине была. А то огребли бы вмиг! Катились бы под горку, мало б не показалось.
Я поспешно спрятал улыбку. «Эта — может!»
— А что участковый?
— Да, говорят, где-то есть. Только мы его ни разу еще не видали… — девушка вдруг улыбнулась. — А вообще сейчас у нас с местными, вроде, наладилось. И знаешь, кто все порешал? Тюлькина Тамара, самая наша маленькая. Как-то ночью к нам влезть пытались. Стекло разбили, сломали дверь. Потом ушли, испугались чего-то, наверное.
— Или кто-то спугнул.
— Или так, — согласно кивнула Света. — На следующий день, вечером, явились. Уселись во дворе на скамейке, гогочут, мат-перемат. И тут к ним Тамарка. Ма-аленькая, хиленькая, с молотком! Дверь, говорит, нам не почините, а то у нас сил не хватает? Так, представляешь, починили! А на следующий день вставили стекло. И крышу в дровянике перекрыли, чтоб дрова не мокли. Кухня-то у нас на дровах. Притащили рубероид и накрыли! Сказали, век не протечет.
С улицы донесся треск мотоцикла, а затем:
«Мам-ма — ма мам-м Мария ма-а…»
Собеседница оживилась:
— О! Слышишь? «Рикки и Повери». Танцы начались. Ну да, у нас они во дворе чаще. Да и спокойнее.
— Света! Вот ты тут сидишь…
В опустевшую столовую ракетой ворвалась шустрая небольшая девчушка, та самая «пионерка», Тюлькина Тамара:
— Ты тут, а там… Местных на поэтически вечер не затащить!
— Как это, не затащить?
— Да так! Упираются и не идут, — со вздохом пожаловалась Тамара. — Говорят, давайте сразу танцы.
— Эх, не умеешь ты уговаривать! Ладно, пошли…
Я вышел на улицу следом за девчонками. Смеркалось, но было довольно тепло. На двух столбах возле школы вспыхнули тусклые оранжевые фонари.
На лавках сидели местные пацаны, судя по виду — старшеклассники или учащиеся ПТУ. Клеши, куртки с разлапистыми воротниками. Деревня! Впрочем, кое-кто уже был одет по-современному, в вельветках и джинсах.
Матюгались, конечно, не без этого. Курили. Позади виднелись мотоциклы, светло-зеленый «Восход 2М» и ярко-красный «Минск». Самый популярный транспорт! И, главное, доступный. «Восход» стоит четыреста двадцать рублей, «Минск» триста пятьдесят. Из портативного кассетника «Романтик 306», поставленного прямо возле скамейки, доносилась песенка популярного итальянского певца Пупо:
«Джеллато чоколато… ла-ла-ла…»
Короче, про шоколадное мороженое.
— Ребята, добрый вечер! — Светлана подошла к скамейке.
— Привет!
Дальше комиссарша долго не разговаривала. Просто принюхалась и ткнула пальцем в парней:
— Ты! Ты! И ты!
— А можно и я?
— Нет! От тебя вином пахнет, — отрезала девчонка. — Вот трезвым придешь — обязательно. Так! А вы все за мной.
— Куда-а?
— Там увидите! Ну, чего встали-то?
Ушли. Я присел на скамейку, поговорить с оставшимися… Похвалил местный ансамбль, праздник… Так и познакомились. Они меня, кстати, тоже вспомнили.
— А! Так это ты тогда фоткал?
— Говорю же, корреспондент.
— А-а! Еще в газете-то…
Ну, вот она слава! Было приятно.
Пупо в магнитофоне сменился на «Бони М»:
«Багама! Багама мама…»
Кое-кто из парней уже начал танцевать. Из школы подтянулись девчонки. Одна пригласила меня. Симпатичная такая шатеночка. Да все они здесь симпатичные…
«Какой прекрасный ливень, летний ливень…» — запел с кассеты Владимир Кузьмин.
Вскоре вернулись и те трое парней, которых затащили на поэтический вечер. Один, постарше, выглядел несколько смущенно, зато двое других восхищались наперебой!
— А Серый им там стихи читал! Этого… Есенина! Скажи, Серый?
— Серый, че, правда, что ли?
— Ну-у, читал и что? — нарочито грубовато отозвался парень. — Только это не стихи, а песня. У меня на магнитофоне есть. Ну, эта, «Я московский озорной гуляка». Да знаете же!
— А-а! Команда «Альфа»!
— Вот именно.
К курившим на скамейке парням вдруг подбежал какой-то пацаненок. Что-то сказал… И тут же смылся!
Подростки нервно переглянулись…
— Сюда Гога идет! — протянул кто-то. — Гога недавно из тюрьмы вышел…
  
Глава 12
 
«Гога, он же Гоша, он же Гора, он же Жора…»
Нет, этот был немного другого типажа. Лицо худое, глаза с прищуром, цепкие, хитрые, зубы желтые, редкие, с щербинкой. Куртка выцветшая, плечи узкие, руки в карманах. Походка пружинистая.
Шел Гога не спеша, немного подволакивал левую ногу. Шел, а сам зыркал глазами, акцентируя каждую деталь. Кто где сидит, сколько всего людей, что с них можно взять?
Знал я таких «супчиков». Не матерые уголовники, а мелкая сошка, однажды попавшая в тюрьму на полгодика за какой-то пустяк и теперь гордившаяся этим так, словно за плечами годы отсидки в одиночке.
Стихли разговоры. Все сразу же напряглись. Даже громкая песня Кузьмина из «Романтика» будто стала тише, уступив место нарастающему напряжению.
И только мне было весело смотреть на этот карнавал.
— Ну что, салаги, веселитесь? — сказал Гога хрипловато, будто после долгой простуды.
Ребята молчали. Гога остановился, оглядел каждого с явным вызовом, проверяя, кто дёрнется, кто стерпит. Потом вытащил из-за уха папироску, щёлкнул зажигалкой, затянулся.
— А этот шкета чьих будет? Нездешний? — сиплым, прокуренным голосом бросил он, останавливаясь прямо передо мной. Запах дешевого портвейна и немытого тела ударил в нос. — Чего, приблудился, вша беспонтовая? Место себе ищешь?
Ребята застыли. Кто-то парней сделал робкий шаг вперед, но я едва заметно мотнул головой, давая понять, что не надо. Сам разберусь. Я специально не встал с лавочки, сохраняя расслабленную позу.
В прошлой жизни я несколько лет отработал спецкором в колониях строгого режима, писал серию репортажей про жизнь заключенных. Я брал интервью и у «воров в законе», и у «смотрящих», и «блатных». Я в совершенстве изучил этот убогий словарик и мог спокойно «по фене ботать». И Гога тут мне не конкурент. Жалкая шпана по сравнению с теми, с кем мне довелось сидеть за одним столом.
  
— Я тебя спрашиваю, щенок немытый! — Гога напряг голос, пытаясь добиться реакции.
Не вставая, я медленно поднял на него глаза. И спокойно, немного скучающим голосом ответил: