Курс на СССР. Трилогия - Тим Волков, Андрей Посняков (СИ)
«История одной маленькой лжи» — этот заголовок придумался сам собой ещё до того, как я взял в руки карандаш. Это именно то, о чем я хотел написать. Привычное ощущение упоительного полета вдохновения захватило меня, сердце забилось четко, размеренно, мозг выдавал факты, не отвлекаясь на эмоции.
'В канун сорокалетия освобождения Зареченска от немецко-фашистских захватчиков, когда наш город готовится чествовать настоящих героев, в тени праздника притаилась ложь.
История началась в деревне Зарное, где братья Катковы — Владимир и Михаил — росли бок о бок. Владимир ушел на фронт, сражался храбро, заслужил орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Михаил же остался в тылу, избегая призыва и зарабатывая дурную славу среди односельчан. Когда Владимир умер, Михаил, воспользовавшись отсутствием строгого учета в послевоенные годы, присвоил его имя, документы и награды. Так появился «ветеран» Катков, которого мы знаем сегодня, военной пенсией, льготами и уважением, которых он не заслужил…'
Писал я быстро. Сказалась старая привычка успеть записать все по свежей памяти, не отвлекаясь на стиль, помарки и вычитку. Это все потом. Сейчас главное зафиксировать факты. Исписав почти половину блокнота, я услышал доносившийся из коридора звонкий, как пионерский горн, голос Людмилы Ивановны.
— Сашка! Ты где там застрял? В подсобке поди спишь? А ну живо сюда!
Я даже вздрогнул от неожиданности. Что она тут делает? Сегодня же выходной. Мне не хватало буквально нескольких минут, чтобы дописать последний абзац, поэтому я попытался затаиться в надежде, что она не обнаружит меня в подсобке.
— Васильич сказал, что ты тут, — не унималась моя начальница. — А ну давай сюда. Краску привезли, банки разгружать надо! Давай, живее! Скоро ремонт редакции будем делать, как тогда будешь успевать все?
Я тихо выругался, сунул в карман блокнот с недописанным текстом, но потом вспомнил, что это всё-таки чужая вещь, оставил его на верстаке.
Спорить с Людмилой Ивановной все равно что сражаться с ветряной мельницей. А ведь Васильич, похоже, знал, что приедет машина с грузом! То-то он так хитро улыбался! Видно обрадовался, что не ему разгружать придётся. Ну, старик!
— Уже бегу! — крикнул я, выходя из подсобки.
Людмила Ивановна в синем халате, перепачканном известкой, ждала меня у выхода, уперев руки в бока. Её лицо выражало смесь раздражения, решимости и энтузиазма, как будто ремонт редакции был ее личной Олимпиадой. Она буркнула мне что-то типа приветствия и ткнула пальцем в сторону двора.
— Ну, чего копаешься, там грузовик стоит, банки с краской, во! — она широко развела руками, показывая что-то размером с бочку. — Если сейчас не разгрузим, водитель такой хай поднимет, до обкома достанет. Хорошо, что ты зашел в выходной.
Она так радостно-извиняюще улыбнулась, что я, заразившись её энтузиазмом, тут же выскочил на улицу, закатал рукава и схватил первую банку. Настроение тут же упало ниже плинтуса. Тяжелая, черт возьми. Потея и пыхтя, я потащил ее к складу, где уже командовала Людмила Ивановна. Ну прямо как генерал на поле боя.
— В угол ставь, Саша, да аккуратно! — прикрикнула она, видя, что я едва не уронил банку.
* * *Закончил работу, когда солнце уже приближалось к линии горизонта. Людмила Ивановна смилостивилась, махнула рукой:
— Ладно, Сашка, иди, хватит с тебя на сегодня, — и увидев мой удивленный взгляд добавила. — И так вон сколько много перетаскали.
Я молча кивнул, слишком уставший, чтобы что-то ответить. Плечи ныли, руки дрожали, хоть муку сей, а в голове мысль, что если бы я не пришел сегодня, в свой законный выходной, как бы она таскала эту чертову краску?
Домой я пошел по проспекту Маяковского, мимо знакомых с детства пятиэтажек. Вечерний Зареченск дышал теплом, пахло пылью и цветущей сиренью. Где-то вдалеке звенел трамвай, отражая стеклами последние отблески уходящего солнца.
На углу, у киоска «Соки-воды», прислонившись к фонарному столбу, в потрепанной джинсовке, с магнитофоном «Весна» под мышкой стоял Серега Гребенюк. Сосед, тот самый, что укатил с пэтэушниками на рыбалку. Видимо уже вернулся. Увидев меня, он ухмыльнулся и приветственно помахал рукой.
— Санька! Ты чего такой шустрый, как утопленник? —заржал он, отлепляясь от столба. — На заводе, что ли, вкалывал?
— Почти. В «Заре», — буркнул я, не особо желая ворочать даже языком, но, увидев его удивленный взгляд всё-таки пояснил. — Газеты таскаю, краску вот разгружал.
— Ого, серьезно? — Серега присвистнул, но в его глазах мелькнула насмешка. — Так ведь выходной же!
— У кого выходной… — буркнул я.
— Ну, ладно, не тухни. Пойдем со мной, встряхнешься. Квартирник сегодня будет, на Ленинской. Народ свой, музыка — огонь. Пойдешь?
Я задумался. Хотелось отказаться, чертовски устал. Но Гребенюк смотрел с такой уверенностью, будто уже решил за меня.
— Не, Серег, я устал… — начал я.
Но он перебил:
— Да брось, Сань! Посидишь, послушаешь, пивка глотнешь. Не пожалеешь. Мигом усталость уйдет. Это тебе не советский рафинад слушать, там Весна будет.
— Какая Весна?
— Не какая, а какой! Весну не знаешь, что ли?
— Это который Костя Весенцев, рок-музыкант? — припомнил я.
Был такой давным-давно у нас музыкант в городе, начинал хорошо, даже несколько альбомов записал. Потом пропал куда-то.
— Ну, он самый! Ну, давай, не ломайся! Сам же сказал, что устал. Вот и отдохнешь. Там знаешь, как классно!
Он хлопнул меня по плечу, и я, сам не знаю почему, кивнул. Может, из любопытства.
— Ладно, — выдохнул я. — Веди.
— Вот это по-нашему! — Серега ухмыльнулся шире и махнул рукой. — Пойдем, только не по проспекту, а то менты прицепятся. Через подворотни, тут короче.
Мы свернули в узкий переулок и двинули по подворотням, о которых даже я, местный житель, не знал. Серега шел впереди, насвистывая что-то из «Машины времени», а я плелся следом, чувствуя, как усталость сменяется странным предчувствием. «Квартирник, говоришь? Посмотрим, что за концерт.»
Пробираться пришлось долго, причём через такие места, что казалось, будто мы идем на явку к шпиону. Вышли к обшарпанной пятиэтажке с облупленной штукатуркой и разбитыми стеклами в подъезде. Лестница пахла сыростью и чем-то кислым, перила липли к рукам, а стены были исписаны мелом и углем бессмертной классикой типа «Коля + Света = любовь» и прочей подъездной лирикой. Серега уверенно топал впереди, будто знал каждый закуток этого дома. На третьем этаже он остановился у двери, обитой дерматином, из-за которой доносились приглушенные голоса, смех и звон гитар.
— Пришли, — ухмыльнулся он и постучал условным ритмом: два коротких, один длинный.
Дверь приоткрылась, в щели показалось лицо парня с длинными патлами и сигаретой в зубах.
— Гребенюк, ты? — парень оглядел нас, прищурился. — А это кто?
— Мой кореш, Санька, — Серега хлопнул меня по плечу. — Не бойся, свой. За двоих плачу, без вопросов.
Он сунул парню пару мятых рублевок, тот кивнул и открыл дверь шире. Запах табака, пота и дешевого пива ударил в нос. Мы вошли в коридор, и я сразу понял — это не просто квартира, это какой-то муравейник. Народ толпился с самого порога: парни в джинсах-клеш и рубашках с закатанными рукавами, девчонки в цветастых платьях и с начесами, кто-то с бутылкой «Жигулевского» в руке, кто-то с самокруткой. Пол был замусорен окурками, на вешалке висела куча курток, а на подоконнике валялась чья-то пустая авоська, из которой торчала смятая пачка «Космоса» и стояла целая батарея бутылок из-под дешевого портвейна. Стены, некогда белые, пожелтели от дыма, а обои в углу отклеились, обнажая серый бетон. Где-то в глубине квартиры гудела магнитофонная запись, но ее заглушали голоса и смех.
— Похоже, полный аншлаг, — пробормотал я, протискиваясь за Серегой сквозь толпу. Кто-то толкнул меня локтем, кто-то хихикнул, проливая пиво на пол. Коридор был узкий, как горлышко бутылки, и я чувствовал себя рыбой, плывущей против течения.