Курс на СССР. Трилогия - Тим Волков, Андрей Посняков (СИ)
– И что же дальше? – тихо спросил я. – Историю с убийством помощника атташе замяли?
– Да. – сцепив зубы ответил Сидорин. – Дело мгновенно взяли под особый контроль. Из самых верхов. Все материалы изъяли, следователей поменяли. Нам, местным, велели в рот воды набрать и забыть, как страшный сон. Чтобы, понимаешь, конфликта международного не случилось. Скандала. Вот и вся история.
Он говорил это с каменным лицом, глядя прямо на дорогу, но я чувствовал его глухое, яростное раздражение. Профессионала, которому испортили его работу, которому не дали докопаться до сути.
– Но это же… неправильно! – вырвалось у меня.
Сидорин повернул ко мне голову, и посмотрел тяжелым и усталым взглядом.
– Правильно, не правильно… Это политика, Саша. Выше нашего понимания. Нам приказали забыть – забыли. Ты тоже забудь.
Он снова уставился на дорогу, и я понял, что разговор окончен.
* * *Скрип двери и осторожные шаги, доносящиеся из прихожей, вырвали меня из сна. Предрассветный сумрак едва рассеивался за окном. Я мгновенно напрягся, адреналин прошлой ночи еще не до конца отпустил тело. Сердце заколотилось с немой тревогой. Выглянув из комнаты, я увидел отца. Он уже был одет в свой лучший, потертый, но тщательно отглаженный костюм.
– Пап? Ты куда так рано? – спросил я, протирая глаза.
Он вздрогнул, не ожидая, что я проснусь, и обернулся. Его лицо, обычно спокойное и уставшее, сейчас светилось странным возбуждением.
– А, Саш! Разбудил? Прости. Встреча у меня. Срочная.
– В шесть утра? С Серебренниковым что ли?
Отец таинственно улыбнулся.
– Бери выше!
– Выше? – я присвистнул. – Ого! Руководитель Серебренникова?
– Еще выше, – отец понизил голос до конспиративного шепота, хотя в квартире, кроме нас, никого не было. – Из Москвы. Комиссия. Приехали вчера вечером, секретно. Вызвали на совещание персонально.
У меня похолодело внутри. Москва. Комиссия. После истории с покушением и иностранцем это звучало зловеще.
– Пап… Осторожнее там, – сказал я, подходя ближе. – Телефон будешь показывать?
– Нет, сынок, – улыбнулся отец и его глаза азартно заблестели. – Не телефон. Идея другая. Та, о которой мы с Колей Хромовым мечтали. Тот самый старый проект. «Сети». Помнишь, он говорил?
– Так вроде это пока только идея.
– Идея, но уже глубоко разработанная, – он кивнул на портфель, стоящий у порога. – Есть расчеты. Теоретический фундамент! Причем, очень даже хороший. Если удастся защитить, то… в общем, дадут «добро».
Он подошел ко мне, положил руку на плечо и доверительным шепотом продолжил:
– Говорят, правда только по особому секрету, что эта комиссия доложит о результатах встречи самому Андропову. А это уже и финансирование другое, и ресурсы практически безграничные. Представляешь: компьютеры научных центров, институтов, заводов, соединенные в единое целое. Мгновенный обмен данными, удаленный доступ к вычислениям, распределенные базы знаний! Это же будущее! Не нужно писать запросы бумажные и письма. Все по нажатию кнопки!
– Представляю! – улыбнулся я. – Можно еще и фотографии котиков смешных отсылать.
– Каких еще котиков? – не понял отец.
– Да так, мысли вслух.
– Ядро сети, магистральные каналы, узлы доступа… Я не показываю им устройство, понимаешь? Я показываю им чертеж целой цифровой вселенной! Стратегическую инициативу общегосударственного масштаба!
Он говорил с таким вдохновением, что казалось, будто в нашей тесной прихожей пахнет теперь не щами и книгами, а порохом грядущей технологической революции.
– И это… вы с Хромовым? – тихо спросил я.
Лицо отца на мгновение омрачилось.
– Да. Наше общее детище. Я четко указал соавторство. И теперь, с твоей помощью, я могу это доказать. Потому что в проекте использованы принципы, о которых на Западе только начинают задумываться. А у нас они уже есть! Догоним и перегоним!
Он посмотрел на часы и торопливо надел пальто.
– Все, мне пора бежать.
Отец вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я остался стоять в полутьме прихожей, слушая, как его шаги затихают на лестничной клетке.
Спать уже не хотелось. Я пошел в ванну, умылся. Потом пошел на кухню.
Запах поджаристого хлеба и растопленного масла… М‑м‑м, вкусно! Я вскрыл пергаментную обертку, достал пол палки «Докторской» и принялся аккуратно нарезать ее ровными, чуть прозрачными ломтиками. Хлеб, оставшийся с ужина, я подрумянил на сковороде – без тостера приходилось выкручиваться. Потом разбил в шипящее масло два яйца. Зашкворчало.
Было странно по обыденному спокойно заниматься этим простым делом после вчерашнего ада в подвале. Тело ныло, синяки на теле отдавались тупой болью при каждом неловком движении, но у меня не было ни капли сожаления. Ведь Валентина была спасена, а виновные оказались за решеткой. Казалось, можно было выдохнуть.
На стене тихо играло радио: оркестр исполнял попурри, что‑то из советской эстрады. Я снял сковороду, переложил яичницу на тарелку рядом с золотистыми тостами, собираясь уже положить на них нарезанную колбасу. Рука потянулась к чайнику, как вдруг музыка резко оборвалась.
Последовала звенящая, гробовая тишина, от которой по спине пробежал холодок. Я замер, держа в руке ломтик колбасы. Невольно обернулся в сторону радио.
Из черной решетки динамика полились торжественные и скорбные аккорды траурной музыки.
– Внимание! Говорит Москва! – голос диктора, обычно бесстрастный, сейчас звучал проникновенно и тяжело. – Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем экстренное сообщение…
Я медленно опустил колбасу. В горле пересохло. Мурашки забегали по коже. Что случилось? Чего я не предусмотрел? Что пропустил?
– Сегодня, 9 февраля 1984 года, – голос дрогнул, сделав крошечную паузу, – после тяжелой продолжительной болезни на семьдесят первом году жизни скончался Генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Юрий Владимирович Андропов…
Глава 2
Новым генсеком на внеочередном заседании Пленума ЦК был избран Черненко. Честно сказать, по своей прошлой жизни я вообще Константина Устиновича не помнил. С Новым годом он советский народ не поздравлял, да и вообще, как‑то уж слишком быстро умер. Говорят, считался неплохим аппаратчиком и консерватором, сторонником и продолжателем дела Леонида Ильича. С другой стороны, именно при Черненко началось реформа средней школы, о чем в мои годы многие старые учителя вспоминали с большой теплотой.
В целом, в стране ничего не поменялось. Начатые при Андропове реформы продолжили своё существование: открывались новые народные артели, частные парикмахерские, автосервисы, салоны. Хотя, слово «частный» в СССР не любили, и в разговорной речи заменяли на слова «личный», «домашний», «семейный». Все больше предприятий переходили на хозрасчет. С пьяницами, саботажниками, расхитителями и тунеядцами церемониться перестали, увольняли «на раз». И это стало настоящим ударом по этим асоциальным элементам, тем более, что статью за тунеядство никто не отменял.
«Не работаешь? А почему? Уволили и никуда на работу не берут? И этим ты оправдываешь своё беспробудное пьянство, хулиганские выходки, и безобразное поведение в семье? Дебоширишь? Ну что‑же, мы тебе поможем… Добро пожаловать в принудительном порядке на Крайний Север». Такая политика государства, по отношению ко всем пытающимся сесть на шею другим, стала настоящим прорывом к исправлению человеческих пороков. Угроза реального переселения и принудительного трудоустройства многим поставила мозги на место.
Указанием вышестоящих органов, было предложено максимально осветить в прессе реформу средней школы. Уже в начале марта главред предупредил, что помимо основной работы добавляются командировки и составил график, распределив между нами имеющиеся в зоне нашего охвата школы и ПТУ. Первыми в моём графике значились два училища, причем, разной направленности: сельское, в пригороде – СПТУ‑11, где учили на механизаторов и шоферов, и городское ПТУ‑203, в котором готовили плотников и столяров, получившее неофициальное название «деревяха».