Преданная истинная черного дракона (СИ)

А я закрываю глаза.
Наверное, сейчас единственный раз в жизни я понимаю своего отца.
Без истинной, даже не связанной со мной, мой мир потух, потерял смысл и все краски. Жить в таком можно, но зачем? Мерзко и тошно.
Я словно инвалид без рук и ног. Я не живу, а существую.
В первый же день я пытался заглушить отчаянную пустоту внутри. Загнал дракона в его тюрьму и выпил, наверное, ведро вина.
  
И что?
Я усмехаюсь.
А ничего!
Теперь вино мне что вода. Ни запаха, ни вкуса, ни хмеля!
Всё пусто!
Но хуже того только то, что на смену пустоте пришла отчаянная тоска и боль. По Идалин! Всё то, что я мог ей дать и не дал! Всё, чем мог одарить и не одарил. Всё, что прятал глубоко в себе и считал слабость, накатило на меня, рвало на части, выворачивало и снова рвало.
В агонии и бреду, в горячке и в слившемся с драконом сознании я понял, каким же идиотом был.
Я не стал сильнее. Наоборот. Я стал жалок и слаб.
Я потерял единственную возможность счастья. И теперь умру.
Резко поднимаюсь с кресла и пересекаю кабинет.
Нет, я не собираюсь повторять судьбу отца. Я не сбегу, не наложу на себя руки.
Я буду страдать, как страдала от меня Идалин. Пожалуй, достойная кара — медленно умирать вместе со своим драконом!
Умирать и знать. Что сам задушил себя.
Мне больше не помогает ничего. Ничто не способно заглушить терзания зверя внутри меня, его жалобный вой и муки совести.
Я жалок. Но я такой! И имя мне князь Веленгард — убийца истинной!
Я подхожу к окну.
Хм. Первый день, когда метель, что разыгралась не на шутку, решила отступить.
К подъезду моего дома торопится почтальон с коробками.
— Милорд, — позади бесшумно открываются двери.
Мой камердинер кланяется. Хотя я не собираюсь оборачиваться к нему.
— К вам... хм... гости, — он мнётся. Но мне совершенно неинтересно, кто там.
Я делаю неопределённый жест.
— Гони всех в шею!
— Милорд...
— ВСЕ ВОН! — рычу и падаю на кресло.
Вспышки гнева и раньше преследовали меня. А после того как Идалин не стало... я места себе не нахожу. Дракон рычит внутри и бьётся о стены своего пристанища.
Я больше не держу его в тюрьме. Нет смысла.
Но он не торопится брать верх. Зачем?
Ведь Идалин не стало!
Его единственной и светлой девочки...
Нежной, чистой...
А как она на меня смотрела на том балу! Искрясь и радуясь нашему танцу! С каким удивлением она стягивала перчатку, где разгоралась моя метка...
Метка...
Я поднимаю руку и провожу пальцем по уродливым рубцам — это всё, что мне осталось от неё. На память.
Улавливаю движение за спиной.
— Какого?.. — рычу на камердинера.
А он заносит в кабинет коробки.
— Тут почта. За несколько дней, милорд, вам стоит...
Договорить он не успевает.
Дракон внутри делает стойку. Его тонкий нюх улавливает невозможное.
ИДАЛИН! МОЯ! — рычит он обезумев.
Я вскакиваю с кресла, бросаюсь к коробкам и рву на части ту, что мельче остальных.
Мне в руки выпадает коса.
МОЯ! — ревёт дракон.
Сквозь пальцы прорастают грубые чёрные когти.
Уродливыми пальцами я сжимаю шелковистые светлые волосы. Её волосы!
МОЯ! УБЬЮ! ЛЮБОГО!
Я подношу небрежно врезанные волосы к лицу, жадно втягиваю её запах.
ЖИВАЯ! МОЯ!
В груди отчаянно рвётся сердце. Сознание дракона заполняет ярость и страсть.
Ещё есть крохотная надежда...
— Когда принесли? — стараюсь не рычать, но удаётся плохо.
— Только что, — бледнеет камердинер, но дата отправления...
— Милорд! — из густой тени прихожей мне под ноги бросается крохотная тень.
Я даже не сразу понимаю, кто это.
Девчушка.
Совсем малышка.
Она дрожит и плачет. Растирает по лицу слёзы, но отчаянно хватается за мою не руку — лапу.
— Вот же зараза! Прорвалась! — причитает мой слуга.
— Милорд! — взвизгивает девочка. — Идёмте же! Быстрее! Они ЕЁ убьют!
Пока неуклюжий камердинер пытается оттащить девочку от меня, на пол падает большая коробка.
Слетает крышка, и пространство вокруг заполняет запах Идалин и Анны.
Страх и безысходность одной. И ненависть другой.
У меня в лапах оказывается простое шерстяное платье в соломе и крови.
— Прошу, милорд! — всхлипывает девочка. — Мы ещё можем успеть...
С неожиданной для такой малышки силой она отпихивает моего слугу и тянет меня к выходу.
А я подчиняюсь.
Иду, и с каждым шагом внутри меня всё ярче и отчаяннее загорается надежда. Ещё не всё потеряно! Не всё!
Я спасу ЕЁ! СПАСУ! Не дам её свету погаснуть! НИКОГДА!
— Будет страшно! — рычу я уже сквозь изменившуюся пасть. — Но ты держись и показывай дорогу!
Я едва успеваю выскочить с девчонкой на крыльцо, как дракон вырывается наружу. Оборачиваюсь в зверя, сгребаю ребёнка в лапы и под удивлённые крики горожан расправляю огромные чёрные крылья!
  
Глава 73. Её свет
 
Обезумевшая Анна больше не церемонится со мной.
Она поднимает с земляного пола свой изогнутый кинжал и медленно идёт ко мне.
Чем ближе девушка подходит, тем ярче и безумнее горят её глаза в полумраке подвала.
Они, как и раньше карие, только сейчас тонким ободком в них вспыхивает злость и сумасшествие.
Её пухлые розовые губы изгибаются в недобром оскале.
— Держи её, — хрипит она и касается ладонью свежего ожога на щеке.
Мадам Матильда лишь усмехается в ответ. Старуха плетёт очередное заклинание и набрасывает на меня.
Да я и так уже прижата к столбу. И руки, и ноги, и грудь стянуты заклинаниями.
Анна подходит совсем близко.
Меня обдаёт её напряжением и злостью, лютой ненавистью и запахом духов.
Красивая. Была когда-то. Чего ей не хватало?
— Сегодня ты умрёшь! — шипит она мне прямо в лицо, подхватывая мою безвольную руку и проводя кинжалом по запястью.
Я чувствую прикосновение холодного металла, а после... нет, не порез. Только мягкое и нежное тепло, что струится по моей ладони. Моя собственная кровь толчками вытекает из ранки на запястье, омывает старые рубцы на метке и срывается вниз — в пузатую бутыль, что подставила Анна.
— А я буду наблюдать за твоей агонией, — смеётся обезумевшая падчерица короля.
Но мне не страшно.
Я так устала бояться, бежать и прятаться. Теперь мне всё равно.
Лишь бы Феста смогла сбежать.
Малышка говорила, что снова разыгралась буря — извозчиков не было уже несколько дней. Значит, у малышки не так много вариантов: или прятаться, или бежать в пургу по склону вниз, к таверне Сондры.
Пусть у крошки всё будет хорошо, — я закрываю глаза и чувствую наваливающуюся на меня усталость. Я уже не могу ей помочь. Я и себе-то помочь не в силах.
Веки наливаются свинцом, мне стоит огромного труда поднять их. Хотя, зачем?
Чтобы смотреть на Анну?
Нет, пусть лучше её не будет в моих последних минутах. Я снова закрываю глаза.
Мир вокруг постепенно меркнет. Крик и музыка из верхних залов исчезают.
Шипение старухи больше не раздражает меня.
Анна перестаёт для меня существовать.
Я концентрируюсь на своём дыхании и крохотном огоньке внутри.
Робкий, слабый источник тепла дрожит и едва теплится. Пока он горит внутри, я ещё дышу и мыслю. Как только чужое зло заставят его погаснуть — я умру.
Не знаю, откуда это известно мне. Но это так!
Гори, гори! — шепчу беззвучно и тянусь к нему всем сердцем. — Не уходи! Не оставляй! Гори!
Я НЕ ОСТАВЛЮ! — врывается в моё сознание чужое рычание.
И огонёк внутри... он вспыхивает ярче.
Так ярко, что моментально согревает мои озябшие ладони. Бурной жаркой волной прокатывается по телу, охватывает разрезанное запястье и наполняет его светом.
— Ба, что-то не так, — шипит Анна. — Иди сюда!
  
— Да что с ней может быть не так? — ворчит старуха, подбирает подол и обходит меня по кругу. Я слышу, чувствую её шаркающие шаги.