Шайтан Иван. Книга 11 (СИ)

— Дама червей.
Вяземский медленно, с подчёркнутой твёрдостью, стал выкладывать карты налево — понтёру.
Первая… вторая… третья…
Дама червей легла на левую сторону.
Вяземский замер, не веря своим глазам. Рука его так и осталась висеть над столом, пальцы разжались, и колода с глухим стуком упала на сукно.
— Чёрт меня побери… — выдохнул он побелевшими губами. — Этого не может быть.
  
— Партия окончена, — произнёс я, поднимаясь из-за стола. Голос мой звучал ровно, будто речь шла о пустяке. — Благодарю вас за игру, князь. В проигрыше вините только себя — я предупреждал вас. А теперь прошу прощения, вынужден откланяться.
Я уже сделал шаг от стола, оставляя за спиной остолбеневших графа и князя, как вдруг услышал торопливые шаги и прерывистый голос:
— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство, умоляю вас!
Я обернулся. Тот самый субтильный юноша, которого я видел беседующим с Артуром Захаровым, стоял передо мной, тяжело дыша. Глаза его — большие, тёмные, с лихорадочным блеском — смотрели на меня с такой отчаянной мольбой, что я невольно замедлил шаг. Щенячий взгляд, полный надежды и страха.
— Умоляю вас, дайте мне шанс сыграть с вами, всего одну игру! — выпалил он, сжимая руки перед грудью.
Я сразу догадался, о чём он толковал с Захаровым. Карточный долг. Старая, как мир, история.
— Нет, юноша с потухшим взором, — покачал я головой. — К чему вам множить свои долги? Представьтесь для начала.
Он сглотнул, поправил неловко сбившийся галстук.
— Простите, ваше сиятельство… Граф Лев Толстой.
Я вскинул бровь.
— Это который Толстой? Ясная Поляна — ваше имение?
— Да, ваше сиятельство, — потупился он, и краска стыда залила его бледные щёки.
— Так… — Я окинул его внимательным взглядом. — Кому и сколько вы проиграли, граф Толстой?
— Господину Захарову… — Голос его дрогнул. — Десять тысяч рублей.
— И, если я правильно понимаю, погасить долг вы не в состоянии?
— Нет, ваше сиятельство, — выдохнул он едва слышно. — Все сроки прошли, а деньги я смогу собрать только через месяц.
Я перевёл взгляд и встретился глазами с Артуром Захаровым, который стоял поодаль, напряжённо наблюдая за нами. Коротким жестом я подозвал его.
— Господин Захаров?
— Да, ваше сиятельство, — отозвался тот, приближаясь с видимой неохотой.
— Сколько вам должен граф?
— Десять тысяч, — сухо ответил Артур.
Я перевёл взгляд с одного на другого. Завтрашний полдень уже обещал быть занятным.
— Завтра оба явитесь ко мне, в полдень, — произнёс я тоном, не терпящим возражений. — Перепишем долг графа на меня. Получите свои десять тысяч сполна.
Артур на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки.
— Непременно будем, ваше сиятельство, — поклонился он с подобающей почтительностью.
Я кивнул и, не оглядываясь, направился к выходу, оставляя за спиной гул изумлённых голосов и, кажется, судьбу одного будущего великого писателя, который пока ещё не ведал, кем станет.
  
Глава 27
 
Приехав поздно вечером домой, я сразу прошёл в кабинет к графу. Дмитрий Борисович, в домашнем сюртуке, с книгой в руках, при моём появлении отложил том и приветливо улыбнулся.
— А, Пётр! — воскликнул он. — Как прошла эпохальная встреча с титаном русской словесности? Надеюсь, стихи лились рекой, а вдохновение витало в воздухе?
Я опустился в кресло напротив него.
— Весьма неожиданно, Дмитрий Борисович, — ответил я, чувствуя, как напряжение вечера понемногу отпускает. — Вечер выдался таким ярким и незабываемым, что все эмоции, переполняющие меня, трудно передать словами.
Граф с сомнением оглядел меня.
— По твоему виду не скажешь, — заметил он. — Скорее похоже, что ты с поля боя вернулся, а не с литературного салона.
Я усмехнулся и, не утаивая подробностей, изложил ему всё, что произошло в доме Вяземского. Граф слушал, и эмоции сменяли одна другую на его лице с быстротой театральных масок: недоумение, изумление, тревога, и наконец — полнейшее потрясение.
— Сколько?.. — выдохнул он, когда я назвал итоговую сумму. Голос его сорвался на шёпот.
— Четыреста пятьдесят тысяч, Дмитрий Борисович, — спокойно ответил я. — Завтра в полдень они обещали доставить выигрыш.
Граф Васильев открыл рот, закрыл, снова открыл — и не смог произнести ни слова. Он был действительно растерян, даже руки его слегка дрожали.
— Дмитрий Борисович, — напомнил я, — карты и деньги сейчас не главное. Основной вопрос: кто затеял эту провокацию и какую цель преследовал?
Но граф смотрел на меня с таким выражением, словно я говорил на незнакомом языке, полностью игнорируя мой вопрос.
— Пётр… — наконец выговорил он, с трудом подбирая слова. — А если бы ты проиграл? Ты понимаешь, чем рисковал? Своим именем, состоянием, будущим? Как ты мог так рисковать? Ты подумал о…
— Дмитрий Борисович, — прервал я его мягко, но твёрдо, — успокойтесь. У меня есть средства, чтобы ответить в случае проигрыша, уверяю вас. Но я выиграл, и повода для беспокойства нет.
— Ты можешь запросто выложить сто пятьдесят тысяч? — недоверчиво переспросил граф.
— Могу. — Я выдержал его взгляд. — А теперь, прошу вас, оставим бесплодные сожаления о том, чего не случилось. Я выиграл, и дело с концом. Подумайте лучше о другом: кто и зачем решил меня подставить? И надеюсь, Фёдора Ивановича использовали втёмную?
Граф медленно приходил в себя, хотя потрясение от услышанной суммы всё ещё читалось в его глазах. Я распорядился принести вина. Лишь осушив залпом бокал своего любимого крымского, Дмитрий Борисович глубоко вздохнул и надолго задумался, уставившись невидящим взглядом на пляшущее пламя свечей.
— Я уверен, Пётр, всё это неспроста. — Голос его звучал глухо, словно он всё ещё переваривал услышанное. — Сам Вяземский — фигура в высших кругах известная, и, что важнее всего, он весьма дружен с графом Нессельроде. — Граф сделал паузу, давая мне время осознать сказанное. — А Нессельроде, как тебе известно, ныне не у дел, и по нашей вине. Князь Вяземский управляет Заёмным банком, состоит членом Академии наук, известный поэт… Но это не суть важно. Главное — он пользуется доверием и уважением императора и деятельно участвует в работе крайних консерваторов в правительстве.
В молодости он был склонен к либеральным идеям, дружен с Александром Пушкиным, знаком со многими иностранными литераторами. Но с годами взгляды его переменились в сторону консерватизма. Усердно трудясь на государственной службе, он стал инициатором ужесточения цензуры. Император приблизил его к трону, выказав полное доверие. Ныне Вяземский — влиятельнейшая фигура при дворе.
С давних пор он питает неприязнь к Бенкендорфу, а значит, и ко всему Третьему отделению, к которому принадлежишь и ты. Закономерно, что и ты стал для них угрозой. Отставку Нессельроде связывают лично с тобой. Это был первый серьёзный сигнал. Отсюда и их решение опорочить тебя в глазах императора способом нехитрым, как ты любишь говорить: «просто и со вкусом».
Дмитрий Борисович отставил бокал и подался вперёд, понизив голос: — Думаю, именно с подачи Нессельроде они и задумали тебя разорить. Выставить перед светом, а главное — перед государем, отъявленным игроком, спустившим состояние. — Он покачал головой. — Ты ведь знаешь, как император относится к людям, подверженным азартным страстям. Для него это хуже любого порока. Проиграй ты — и в глазах Николая Павловича в одночасье потерял бы всю свою значимость. Вот так они хотели ослабить твоё положение при дворе.
Граф откинулся на спинку кресла и закончил с мрачной убеждённостью: — Уверен, я прав.
  
— Полностью согласен с вами, Дмитрий Борисович. Значит наш предполагаемый конфуз необходимо превратить в викторию, ну или хотя бы не вызвать неудовольствие государя.
На следующий день, ровно в полдень, Паша доложил о визитёрах: прибыли господа, привезли два тяжёлых баула и просят аудиенции.
— Проси!