Шайтан Иван. Книга 11 (СИ)

Лукашка перечитал письмо, бережно сложил листок и вывел на нём петербургский адрес. Положил на стол уряднику, тот обещал отправить с оказией, и со всех ног бросился в казарму. Скоро отбой, а у него ещё столько дел!
Есаул Лермонтов, начальник штаба пластунской бригады, подъехал к лазарету. Тяжелораненых оставалось двое.
— Здравствуйте, Николай Иванович! Решил проведать раненых. Каково их состояние?
  
— Здравствуйте, Михаил Юрьевич. Дела обстоят неплохо. Только вот тот, которому я ампутировал правую ногу по колено, совсем духом упал. Молчит, не ест. Рана плохо заживает. Вы бы поговорили с ним, Михаил Юрьевич. У меня не выходит — меня винит во всех бедах, — Жданович виновато вздохнул. — У него горячка начиналась. Пуля все кости раздробила, голеностоп на коже висел.
— Пойдёмте, Николай Иванович.
Они прошли в палату на четыре койки. На двух деревянных кроватях лежали раненые. Тот, что ближе, повернул голову и, увидев начальника штаба, попытался сесть, но Михаил остановил его жестом. Второй лежал, отвернувшись к стене, не реагируя ни на что. Первый раненый посмотрел на него и покачал головой.
— Кто он? — спросил Михаил у доктора.
— Ромашов Мефодий, из четвёртой сотни первого батальона.
— Мефодий… — позвал Михаил. Никаких эмоций.
— Мефодий! — позвал громче.
— Пластун Ромашов!!! — рявкнул Михаил так громко и неожиданно, что все вздрогнули. — Быстро повернулся, когда с тобой говорит начальник штаба пластунской бригады! — добавил он, чуть снизив тон.
Ромашов повернулся и сел, хмуро уставившись на есаула.
— А теперь спокойно и чётко доложи. Почему не выполняешь распоряжения доктора? — спросил Михаил ровным голосом.
— А на кой-всё это нужно⁈ Лучше бы я сдох! Кому я такой нужен, калечный? — сорвался Мефодий, яростно вытирая кулаком слезы, что выдали его отчаяние и обречённость.
— Видно, случайно ты попал в пластуны, — холодно заметил Михаил. В голосе не было ни жалости, ни сочувствия. — Не смогли твои командиры вбить в твою голову наши законы, одинаковые для всех. Или, может, ты тупой? — задумчиво проговорил Михаил.
— Чего это я тупой? — растерялся Мефодий.
— А потому что ты забыл их. Пластуны не сдаются. Пластуны своих не бросают. А ну повтори!
— Пластуны не… — тихо проговорил Мефодий.
— Громче!!! — жёстко сказал Михаил, глядя в глаза Ромашову. — Ещё громче!!!
Вместе с Мефодием непроизвольно зашептали второй раненый и Жданович.
— Вбей себе в мозг, боец. Никогда, ты слышишь, никогда не забывай это. Если узнаю, что хандришь и не выполняешь распоряжения доктора — отчислю из бригады к чёртовой матери. Понял меня, боец?
— Так точно, господин есаул. Только куда я годен-то такой…
— То не твоя забота, боец. Ты выздоравливай быстрее. Оружейники наши, Тихон и Илья, тоже увечные. Служат — и хорошо служат. Тебе тоже дело найдём. А то я уж пожалел, что представил тебя к медали «За храбрость».
— Правда, чтоль, про медаль?
— Я что, похож на шутника, боец? — нахмурился Михаил.
— Виноват, вашбродь.
— Вот и ладно. Выздоравливайте, бойцы. Дел — по самые гланды.
— Вашбродь, а что такое «гланды»? — спросил второй раненый.
— Гланды — это по-науке. А по-простому — по самое горло, — не растерялся Михаил.
Дверь закрылась за есаулом и доктором.
— А я что тебе говорил, Мефодий? — второй раненый приподнялся на локте. — Всё образуется. Пластуны своих не бросают.
Мефодий молчал, глядя в одну точку.
— Ты небось из-за невесты своей убиваешься? — продолжал сосед. — Так наплюй и забудь. На кой-она тебе такая сдалась? Чуть беда — она сразу в сторону. Ждал её, поди?
— Ждал… — голос Мефодия дрогнул, он тяжело вздохнул. — Мы с ней с детства вместях росли. Соседи они наши. После рейда сговорились, свадьбу сыграть хотели. А тут… такое. Видать, подумала и решила — на кой ей калечный сдался.
— А ты сам-то чем заняться думаешь? — осторожно сменил тему товарищ.
— Даже не знаю. Не думал как-то. Попал в пластуны — ну и хотел служить, покуда служится. А теперича и не знаю…
— Так просись в кашевары! — оживился сосед. — Должность уважаемая, и сытый всегда. А, Мефодий? Ей-ей, дело говорю.
— Ну да, а что… — Мефодий задумался, и в его глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на интерес. — Дело не хитрое, обучусь. Кашеваром можно и хромым. Только как я с костылём-то кашеварить буду? Котлы вон какие тяжелые.
— Зачем с костылём? — усмехнулся сосед. — Попросишь Тихона, он тебе ногу из дерева соорудит. Ты видал, какие он штуки делает? Он мастер знатный, голова у него светлая. С его ногой хоть пляши.
Мефодий невольно хмыкнул. Робкая улыбка мелькнула на губах. — Плясать… С одной ногой-то?
— А что? — подмигнул сосед. — Пластуны и на одной ноге спляшут, если приказ будет. Ты главное, Мефодий, выздоравливай. Остальное — приложится. Сам слышал: есаул слово дал. А есаул просто так ничего не обещает.
Мефодий помолчал, потом осторожно, словно напоминая себе, повторил: — Пластуны не сдаются… Пластуны своих не бросают…
— Во-во, — кивнул сосед и откинулся на подушку. — Вбивай себе в мозг, как есаул велел.
За окном лазарета раздавались какие-то звуки, в палате, было тихо и почти спокойно. Мефодий погладил культю через одеяло и впервые за долгие дни подумал не о том, что потерял, а о том, что еще может сделать.
— Кашевар так кашевар, — прошептал он одними губами. — Авось не пропадем.
И, словно услышав его, с койки напротив донеслось одобрительное: — Вот это разговор, пластун. Вот это по-нашему.
Неожиданно за дверью послышался шум и гул голосов. Дверь распахнулась — на пороге стояла совсем молодая девушка. Невысокая, со сбившимся на голове платком, она тревожно обводила палату глазами и, увидев Мефодия, вскрикнула и кинулась к нему.
— Мефодюшка! Живой! — Она обняла его и, не переставая осторожно ощупывать, словно проверяя, взаправду ли он здесь, твердила сквозь слёзы. — Живой… Любый мой… Живой…
— Агриппа… Приехала… — Голос его сорвался. Слёзы текли по лицу, и он не пытался их вытереть.
— А как же, Мефодюшка! Как только смогла, так и к тебе. Батюшка мой не пускал одну, пришлось обождать. Я с твоим батей приехала.
Мефодий медленно откинул край одеяла, кивнул на культю. Глаза его потемнели, скулы резко обозначились на осунувшемся лице.
— Вот… Теперича одноногий я, Агриппа. — Голос его стал жёстким, чужим. — Можа, не глянусь я такой тебе. Так ты не терзайся. Скажи прямо сейчас.
Агриппа отстранилась, взяла его лицо в ладони и, глядя прямо в глаза, тихо, но твёрдо сказала: — Никогда больше не говори так. Ты сейчас обидел меня — как, и обсказать не могу.
Мефодий опустил глаза, и лицо его дрогнуло.
— Прости, Агриппа… Никогда более.
В палату вошёл пожилой казак, кряжистый, с седыми усами, в праздничной черкеске.
— Ну, здорово, сын. — Голос у него был низкий, спокойный. — Слава богу, живой.
Он присел на край соседней кровати, оглядел палату, задержал взгляд на соседе, кивнул ему. — Как пришла ваша сотня до дому, мы встречать, а тебя нет. Добро, Андрон поведал, что ты ранетый лежишь в лазарете Пластуновки и что ногу тебе отрезали. Ну, мы с Агриппой — как только смогли, так и собрались. Ты уж не серчай, что подзадержались. А что ноги лишился — так то не беда. Главное — живой. Как поправишься, заберём тебя. Дома дело найдётся.
Мефодий слушал, и с каждым словом отца лицо его менялось, светлело, будто солнце выглянуло из-за туч. Глаза заблестели, на щеках проступил румянец. Он смотрел на Агриппу, не выпуская её рук, и в этом взгляде было столько счастья, что второй раненый на соседней койке крякнул и отвернулся, улыбаясь в подушку.
  
— Батя… Агриппа… — только и мог вымолвить Мефодий.
— Молчи уж, — мягко сказал отец. — Лежи, поправляйся. Мы тут, при тебе. Никуда не денемся.
Агрипа склонилась к Мефодию, поправила подушку, и платок её совсем съехал на плечи, открыв русые волосы. Она чего-то зашептала ему, и Мефодий вдруг улыбнулся — впервые за всё время, что лежал в лазарете.