Шайтан Иван. Книга 11 (СИ)

Ужин прошёл чинно, даже чопорно. Слышался лишь тихий звон столового серебра о фарфор и приглушённые просьбы передать то или иное блюдо. Оливер Эмерстон, как истинный глава семейства, поддерживал лёгкую беседу с Констанцией о погоде, о Лондоне, о последних театральных премьерах — темы безопасные, нейтральные, не требующие душевной близости. Ричард несколько раз порывался вставить слово, но под строгим взглядом отца оседал обратно на стул и мрачнел лицом. Майлок сидел рядом с Констанцией, изредка касаясь её взглядом, но больше молчал, наслаждаясь уже тем, что она здесь, рядом с ним, за одним столом с его семьёй. Эван Чесвилд так и просидел весь ужин, глядя в тарелку, словно там разворачивались морские сражения, в которых он участвовал. И только Эвелин нет-нет да и поглядывала на гостью с тем же цепким, изучающим интересом, что и в начале вечера.
  
Но когда подали чай — тонкий, ароматный, с бергамотовой ноткой, как любят в английских домах, — и горничная расставила на столе вазочки с десертом: засахаренные фрукты, бисквитное пирожное, крохотные эклеры с заварным кремом, — атмосфера неуловимо переменилась. Все словно выдохнули. Оливер откинулся на спинку стула, позволив себе расслабиться и расстегнуть нижнюю пуговицу жилета. Амалия, до этого напряжённо следившая, всё ли подано как надо, впервые за вечер улыбнулась по-настоящему. Ричард тут же оживился и пододвинулся ближе к столу, с интересом оглядывая десерт.
Именно в этот момент, когда тишина сменилась лёгким, непринуждённым гулом, Эвелин подняла глаза на Констанцию и спросила с той прямотой, которая выдавала в ней истинную дочь Оливера Эмерстона:
— Ваше сиятельство, Майлок говорил, что ваша матушка — чистокровная англичанка?
Констанция, как раз подносившая чашку к губам, замерла на мгновение. Майлок, сидевший рядом, открыл было рот, чтобы что-то добавить, пояснить, смягчить возможную бестактность сестры, но Констанция остановила его одним едва заметным движением руки — лёгким, почти невесомым жестом, который, однако, был исполнен такой властной грации, что Майлок мгновенно замолчал и откинулся обратно на спинку стула.
— Да, это так, — спокойно ответила Констанция, поставив чашку на блюдце. — Моя мать, графиня Елизавета Муравина, родом из Англии. В девичестве она была баронессой Кэролин Марией Олистер.
Она произнесла эти имена с лёгким, едва уловимым акцентом — так, как говорят люди, выросшие в двуязычной среде, но давно уже избравшие для себя один главный язык. В её голосе не было ни гордости, ни стеснения — только простая констатация факта.
— Как интересно! — Эвелин подалась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который Констанция уже научилась распознавать у этой семьи — огонёк искреннего, почти детского любопытства. — Наверное, ей было очень тяжело на чужбине? Вдали от родины, от семьи? Я иногда думаю… — она запнулась, бросив быстрый взгляд на Эвана, — если бы мне пришлось уехать из Англии, я бы, наверное, умерла от тоски.
— Вовсе нет, — ответ Констанции прозвучал твёрдо, даже чуть резче, чем она, возможно, хотела. Она снова взяла чашку, но не отпила, а просто держала её в руках, словно ища опору в тёплом фарфоре. — Моя мать была счастлива в России. И, — она сделала паузу, позволяя следующим словам прозвучать с особой весомостью, — она не любила вспоминать Англию.
В столовой повисла тишина. Даже Ричард, который уже тянулся за эклером, замер с протянутой рукой. Эвелин моргнула, явно не ожидая такого ответа. Амалия растерянно переглянулась с мужем. И только Майлок смотрел на Констанцию с каким-то новым, глубоким пониманием — словно сейчас, в эти несколько фраз, она открыла ему нечто важное, о чём прежде умалчивала.
Эван Чесвилд впервые за весь вечер поднял глаза и встретился взглядом с Констанцией. В его голубых глазах не было вопроса — только тихое, спокойное принятие. Он понимал. Он, моряк, годами живущий вдали от дома, возможно, понимал это лучше других.
— Простите, — тихо сказала Эвелин, и в её голосе впервые зазвучала искренняя, неподдельная мягкость. — Я не хотела… не хотела бередить старое.
— Ничего, леди Чесвилд, — Констанция слегка улыбнулась, и улыбка эта смягчила её лицо, сделав его почти уязвимым. — Это было давно. Мать выбрала свою судьбу и никогда о ней не жалела. Возможно, это и есть главное счастье — не жалеть о сделанном выборе.
Ричард, не выдержав напряжения, кашлянул и громко произнёс:
— Что ж, за выбор! Предлагаю тост за мудрых женщин, которые знают, чего хотят, и за мужчин, которые умеют этот выбор оценить.
Он поднял свою чайную чашку с таким видом, словно в ней был как минимум коньяк. Оливер Эмерстон фыркнул, пряча улыбку, Амалия покачала головой, а Эвелин, наконец, рассмеялась — легко и искренне, сбрасывая напряжение.
Констанция поднесла чашку к губам, пряча за фарфоровым краем свою улыбку. Взгляд её на мгновение встретился со взглядом Майлока — и в этом коротком безмолвном диалоге было больше тепла, чем во всех словах, произнесённых за этот вечер.
  
Глава 20
 
На следующее утро, едва позавтракав, Оливер Эмерстон жестом пригласил старшего сына следовать за собой. Они прошли через холл, миновали гостиную и скрылись за тяжёлой дубовой дверью кабинета — святая святых главы семейства, куда даже прислуга входила только по особому зову.
Оливер опустился в своё кожаное кресло с высокой спинкой и указал Ричарду на стул напротив. Несколько мгновений он внимательно вглядывался в лицо сына, словно за те два года, что они не виделись, на нём могли появиться морщины, способные рассказать больше любых отчётов. Наконец он заговорил, и голос его звучал ровно, без лишних эмоций — так говорят люди, привыкшие отделять семейные дела от деловых.
— Ричард, поведай мне о наших делах в Индии. И, — он сделал короткую паузу, — твой столь неожиданный визит связан с ними? Говори всё как есть, без прикрас.
Ричард откинулся на спинку стула, но тут же подался вперёд, положив локти на стол. В его позе чувствовалась та нервная энергия, которую он тщетно пытался сдерживать весь вчерашний вечер.
— Дела в компании идут превосходно, отец. Лучше, чем мы смели надеяться. Я привёз очередную партию золота — всё, как обычно, через надёжных людей, с двойным конвоем до самого порта.
Оливер кивнул, но взгляд его оставался выжидающим — он чувствовал, что это лишь прелюдия.
— Проблема в другом, — продолжил Ричард, понизив голос. — На севере Индии, рядом с нашим месторождением, началось брожение среди местных. Пока это не бунт, но пахнет порохом. Участились нападения на наши форты и посты — мелкие, разрозненные, но слишком частые, чтобы быть случайностью. Туземцы собираются в отряды, идут слухи о каком-то пророке, который призывает сбросить англичан в море.
Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.
— У Вест-Индской компании не хватает сил контролировать ситуацию. Местные колониальные войска… — Ричард пренебрежительно махнул рукой. — Ненадёжны. Сипахи смотрят на нас с такой ненавистью, что я сплю с пистолетом под подушкой. Правление компании отправило меня, чтобы я пролоббировал отправку дополнительных войск. Нам нужны ирландцы, шотландцы — те, кто не будет брататься с местными и держать язык за зубами. Компания готова платить им жалованье из своего кармана, сверх королевского. Учитывая доходы, которые Индия приносит империи, — Ричард многозначительно поднял брови, — усилить наши позиции там — вопрос государственной важности.
Он замолчал и, бросив быстрый взгляд на дверь, наклонился ещё ближе к отцу:
  
— Я вывез наши накопления. На всякий случай.
Оливер не шелохнулся. Только пальцы, лежащие на полированной поверхности стола, чуть заметно дрогнули.
— Сколько?
— Тридцать восемь тысяч соверенов. Ещё десять оставил на расходы — подкупить нужных людей, если понадобится. Всё надёжно спрятано, доставлено в целости.
Короткий кивок Оливера был красноречивее любых похвал. Он откинулся в кресле и несколько мгновений смотрел в окно, где серое лондонское небо тяжело нависало над крышами.