Прежде, чем их повесят.<br/>Первый закон. Книга 2.

— Такая сила, и все лишь для того, чтобы захватить Дагоску?
— Больше того — император выстроил флот. Сотню больших кораблей.
— Гурки не моряки. Над морями властвует Союз.
— Мир меняется, и ты либо изменишься вместе с ним, либо будешь сметен с лица земли. Эта война не будет похожа на предыдущую. Кхалюль, наконец, посылает своих собственных солдат, армию, которую готовил много лет. Ворота великого храма-крепости Саркант — там, высоко в бесплодных горах, — открылись. Я видел это. Выступает сам Мамун, трижды благословенный и трижды проклятый, плод пустыни, первый ученик Кхалюля. Они вместе нарушили Второй закон, вместе поедали человеческую плоть. За ним идет Сотня Слов — все едоки, последователи Пророка, взращенные для битв, выкормленные за эти долгие годы, адепты боевых дисциплин и высокого искусства. Такая опасность не вставала над миром со Старых времен, когда Иувин сражался с Канедиасом. Или с тех пор, когда Гластрод прикоснулся к Другой стороне, чтобы открыть ворота в нижний мир.
«И прочая ерунда. Жаль. Вначале он показался мне на удивление здравомыслящим для мага».
— Ты хотел дать мне сведения? Тогда оставь свои сказки и скажи, что случилось с Давустом.
— Здесь был едок. Я чую его запах. Обитатель теней, чья единственная цель — уничтожать тех, кто противостоит пророку.
«И меня в первую очередь?»
— Твой предшественник не покидал этих покоев. Едок забрал его, чтобы обезопасить изменника, работающего внутри города.
«Вот! Теперь мы говорим на моем языке».
— Кто этот изменник? — Голос Глокты звучал нетерпеливо, пронзительно и резко даже для его собственного уха.
— Я не прорицатель, калека, и даже если бы я мог дать тебе ответ, разве ты бы мне поверил? Каждый должен учиться со своей скоростью.
— Ба! — раздраженно воскликнул Глокта. — Ты прямо как Байяз. Вы говорите, говорите, говорите, и в конце концов оказывается, что вы не сказали ничего! Едоки? Все это чушь, старые басни!
— Басни? Разве Байяз не брал тебя с собой в Дом Делателя?
Глокта сглотнул, крепко вцепившись дрожащей рукой во влажный камень подоконника.
— Ты все еще не веришь мне? Ты медленно учишься, калека. Разве я не видел, как стекаются к Сарканту рабы из всех стран, завоеванных гурками? Разве я не видел, как их бесчисленные колонны загоняют в горы? Все, чтобы кормить Кхалюля и его учеников, чтобы все больше и больше увеличивать их могущество! Преступление против Бога! Нарушение Второго закона, начертанного в огне самим Эусом! Ты не веришь мне, и, возможно, с твоей стороны мудро не верить мне. Но с первым светом ты увидишь, что гурки здесь. Ты насчитаешь пять штандартов и поймешь, что я сказал правду.
— Кто предатель? — прошипел Глокта. — Ответь, мерзавец, хватит загадок!
Тишина. Шум дождя, журчание воды, шелест ветра в занавесях возле окна. Разряд молнии осветил каждый уголок в комнате. Ковер был пуст. Юлвей исчез.
Воинство гурков медленно продвигалось вперед пятью огромными колоннами — две впереди, три с тыла, — перекрывая весь перешеек от моря до моря. Они двигались согласованно, не нарушая четкого строя, под гулкое буханье огромных барабанов, шеренга за шеренгой, и звук их одновременно опускающихся сапог был подобен далекому грому в прошедшую ночь. Солнце уже успело слизать все следы прошедшего дождя и теперь сверкало зеркальным блеском на тысячах шлемов, тысячах щитов, тысячах мечей, на сияющих наконечниках стрел и панцирях. Целый лес блестящих копий неуклонно продвигался вперед — безжалостный, неутомимый, неодолимый прилив людского моря.
Солдаты Союза были расставлены цепочкой по верху городской стены. Они сидели на корточках за парапетом, сжимая свои арбалеты и нервно поглядывая на надвигающееся войско. Глокта чувствовал их страх.
«И кто может их винить? На каждого уже сейчас приходится по десять гурков».
Здесь, наверху, на ветру, не рокотали барабаны, не звучали приказы, не было поспешных приготовлений. Здесь стояла тишина.
— Пришли, значит, — проговорил Никомо Коска, с широкой улыбкой глядя на открывающееся перед ним зрелище. Он один не выказывал никакого страха.
 
«У него либо очень крепкие нервы, либо очень слабое воображение. Такое впечатление, что ему все равно — бездельничать в притоне или ожидать смерти».
Коска поставил одну ногу на парапет, в его руке болталась полупустая бутылка. На бой наемник оделся почти так же, как на пьянку: те же расползающиеся сапоги, те же протертые штаны. Единственной уступкой, которую он сделал для поля брани, была черная кираса, спереди и сзади украшенная травленым золотым орнаментом. Кираса тоже знавала лучшие дни — эмаль облезла, заклепки покрылись ржавчиной.
«Однако когда-то это было настоящее произведение искусства».
— Отличные у вас доспехи, как я погляжу.
— Какие? А, это… — Коска глянул на свою кирасу. — Ну, возможно, в свое время так и было, но за годы они сильно поизносились. Слишком часто мокли под дождем. Это дар великой герцогини Сефелины Осприйской в награду за победу над армией Сипани в пятимесячной войне. Был преподнесен вкупе с заверениями в вечной дружбе.
— Хорошо, когда у тебя есть друзья.
— Да не особенно. В ту же самую ночь она подослала ко мне убийц. Мои победы сделали меня слишком популярным среди ее подданных. Сефелина побоялась, что я попытаюсь захватить власть. Мне подсыпали яд в вино. — Коска надолго приложился к бутылке. — Моя любовница погибла, а мне пришлось бежать, не взяв с собой почти ничего, кроме этой чертовой кирасы, и наниматься на работу к принцу Сипани. Старый мерзавец платил мне вдвое меньше, но я смог повести его армию против герцогини и увидеть, как отравили ее саму. — Он нахмурился. — Лицо у нее стало голубым. Ярко-голубым, представляете?.. Никогда не стремитесь к особой популярности, мой вам совет.
Глокта хмыкнул.
— Чрезмерная популярность едва ли является самой насущной из моих забот.
Виссбрук громко откашлялся, недовольный тем, что на него не обращают внимания. Он указал на бесконечные ряды войск, марширующие вдоль перешейка:
— Наставник, гурки приближаются.
«Правда? А я и не заметил!»
— Даете ли вы мне разрешение затопить ров?
«Ах да, ну как же, это миг твоей славы».
— Хорошо, начинайте.
С чрезвычайно важным видом Виссбрук прошагал к парапету. Он медленно поднял руку и театральным жестом рубанул ею по воздуху. Где-то внизу, вне поля зрения, щелкнули бичи, и десятки мулов налегли на веревки. До верха стены донесся жалобный визг дерева под большим давлением, затем скрип и треск, когда подались заплоты, и, наконец, грозный грохот — огромная масса соленой воды прорвалась с обоих концов и хлынула в глубокий ров, взбивая белую пену. Два потока встретились прямо под ними, взметнув сверкающий фонтан до самых зубцов стены и даже выше. Еще минута — и эта новоявленная полоска моря успокоилась. Ров стал проливом, город превратился в остров.
— Ров затоплен! — провозгласил генерал Виссбрук.
— Да, действительно, — отозвался Глокта. — Мои поздравления.
«Будем надеяться, что среди гурков нет хороших пловцов. Из кого выбрать, у них определенно хватает».
Посреди топочущей массы солдат покачивались пять высоких шестов с поблескивающими на них гуркскими эмблемами из чистого золота.
«В память о битвах, в которых они сражались и победили».
Штандарты пяти легионов, сверкающие на безжалостном солнце.
«Пять легионов. В точности как говорил старик. Тогда, значит, надо ждать кораблей?»
Глокта повернул голову и посмотрел на Нижний город. Длинные причалы вдавались в залив, словно иглы дикобраза. Там все еще было много кораблей.
«Эти корабли подвозят нам припасы и вывозят последних слабонервных купцов».
С той стороны стен не было. Там вообще почти не было оборонительных укреплений.
«Мы и не думали, что они могут понадобиться. Союз всегда властвовал над морями. Но если корабли все же придут…»
— У нас еще остались запасы дерева и камня?