Йога Таун
– Можно подумать, ты большой спец в отношениях.
Мы молча посидели.
– Хочешь переночевать у меня?
– Отвези меня в студию, ладно?
– Ладно, – ответил он и тронулся с места.
Лоу не сказал ничего вроде: «Что за хрень», или «Вам надо помириться», или «Я думал, ты наконец-то нашла мужа». Все эти отцовские фразочки, которые никому не нужны. И за это я его любила. Он просто повез меня в другое место. Он всегда повез бы меня в другое место, неважно, сколько мостов я сжигала.
– Черный кофе без молока? – спросил он.
– Да.
Я осталась в машине и смотрела, как он стоит у ночного магазина среди хипстеров, выуживая монеты из кармана. Я вспомнила, как стояла на этом самом месте семь лет назад, вспотевшая и опьяненная танцами, с бутылкой пива в руке, и тут из-за угла появился Аднан. Высокий, в огромных башмаках, слегка наклоняющийся вперед при ходьбе, – в первый миг кажется, что это медведь, но потом по глазам и голосу понимаешь, что он самый кроткий человек в мире. Мы немного поболтали, он рассказал о своих детях, и хотя мы жили разной жизнью, у нас было чувство, словно мы знаем друг друга вечность. Потом он признался, что в этот момент почувствовал, будто наконец дома. У меня было то же самое. В тот момент, когда я в это уже не верила. Я даже разработала целую философию, что дома не существует. Никаких привязанностей. Жизнь – движение. Любить больше всего себя. Все эти красивые фразы, которые маскируют твое лузерство, выдавая его за искусство жить. Весь Берлин мастер по этой части.
* * *Не то чтобы я не пыталась. Но всякий раз, когда я была готова распаковать чемоданы и сказать себе, что я дома, что-то шло не так. Какое-то проклятье. Словно во мне жил Чужой. Аднан был первым, кого это не выводило из равновесия. Потому что он медведь. Потому что он умеет любить. Потому что он был первым мужчиной, с которым вопрос о детях не превратился в долгие споры, а решился сразу: Аднан шел уже в комплекте с Ясмин и Джонасом. Брать надо было всех троих или никого. Я послала к черту своего внутреннего Чужого и в подарок получила семью. Роль матери. Дом. Это продолжалось семь лет. Было не просто хорошо. Очень хорошо.
А потом, когда я почти уже забыла о Чужом, он вернулся. Ухмыльнулся, в одну ночь упаковал мои чемоданы и дернул меня за руку. Мы окунулись в хорошо знакомые напасти. Как старые сообщники. Стало ли это неожиданностью для меня? Не совсем. Чужой понимал, что неуверенность – это правило, а уверенность – иллюзия.
Но так прекрасно было забыть об этом.
* * *– Чьи это коробки?
– Понятия не имею.
У стены в студии громоздилась моя упакованная до поры до времени жизнь, кое-как прикрытая шторой. Мы сидели на полу и ели пиццу. Это в духе Лоу – пойти за кофе и вернуться с семейной порцией пиццы. И красным вином. Он так и не понял, что последнее, в чем нуждалась Коринна, это забота. Она ушла не потому, что он мало ее любил. Наоборот. Люди не уходят, потому что получают слишком мало. Люди уходят, потому что получают слишком много. И не могут это возместить. Спросите моего Чужого.
– Ты и правда ушла из дома?
– Нет. То есть да. Наполовину.
– У тебя появился другой?
– Нет.
– Тогда что случилось?
Я никому не могла объяснить, что случилось. Так, чтобы меня не сочли сумасшедшей. А может, я и есть сумасшедшая, кто знает.
– А дети, как с ними?
– Они справятся.
Я убрала коробку из-под пиццы, чтобы закончить разговор.
– Я посплю немного. В восемь придут люди.
Лоу не собирался уходить. Подошел к стереосистеме и принялся изучать пластинки, отпуская комментарии. Когда я вышла из ванной, звучала «Долгая дорога» Эдди Веддера [33], а Лоу спал на коврике для йоги. Я укрыла его одеялом, подсунула подушку под голову. Посмотрела на такое знакомое лицо, морщины на лбу, седую щетину. Хорошо, что он сейчас не один.
Я выключила свет, развернула свой коврик и тоже попыталась уснуть. Пирамида из коробок маячила в полумраке, словно неразрешенный вопрос.
Я сторонница теории вытеснения [34]. Правда. Без вытеснения мир перестал бы вращаться. Большинство проблем нельзя решить, можно только задвинуть их подальше. Так что вытеснение – проверенное средство, три раза в день, о побочных эффектах спросите лечащего врача или психиатра.
Вот только эти коробки, смотревшие на меня из темноты, были реальной проблемой, требовавшей реального решения. Я не могла вечно ночевать в студии. Студия мне не принадлежала, основной съемщицей была Рики. Как и большинство преподавателей йоги, я была кочевницей. Сегодня здесь, завтра там. С Рики мы вместе учились, но у нее имелись деньги, чтобы выкупить студию нашего учителя. Меня это устраивало, я предпочитала оставаться независимой. Сейчас она повышала квалификацию на четырехнедельном фестивале йоги, а я с готовностью вызвалась замещать ее на занятиях, только чтобы не ехать с ней в Индию. Рики была настоящей подругой. Когда я позвонила ей и рассказала о своем кризисе, она сразу же разрешила мне ночевать в студии. Пока она не вернется.
О коробках она не в курсе.
* * *Утром, когда Лоу еще спал, зазвонил мой мобильный.
– Это доктор Остервальд, психотерапевт.
– О… Здравствуйте.
– Госпожа Фербер?
– Да. Спасибо, что перезвонили. Я волнуюсь за маму.
Тишина в трубке.
– Вы знали, что она уехала в Индию? – спросила я.
Тишина в трубке.
– Может, моя мать говорила что-то… Куда собирается или к кому?
– Вы же понимаете, что все, что говорила мне ваша мать, является врачебной тайной?
– Понимаю. Но она пропала. Бесследно.
Снова тишина.
– Можете приехать? К девяти. Один клиент только что отменил визит.
* * *Я разбудила Лоу, написала записку и в спешке криво наклеила на дверь. Меня уже мучила совесть.
Утренние занятия отменяются. Занятия для уровня 3 в 18:00 по расписанию.
Вот черт. Остается надеяться, что никто не позвонит Рики.
Мы помчались в Шарлоттенбург. Был один из тех дней, когда пахнет весной, хотя самой весны еще не видно. Приемная доктора находилась в бельэтаже старинного здания, прятавшегося за высокими деревьями. Лоу закурил и тут же выбросил сигарету, когда я нажала кнопку звонка. Дверь в стиле модерн, красная ковровая дорожка на лестнице и золотые таблички с именами. Доктор Остервальд сама открыла дверь. Она оказалась моложе, чем я думала, примерно моего возраста, пусть даже я выгляжу старше. Причина наверняка в ухоженности. Доктор походила на идеально убранную и обставленную квартиру. Прекрасный вкус, антиквариат и современное искусство. Рядом с ней я почувствовала себя бродячей кошкой. Она долго смотрела мне в глаза.
– Приятно познакомиться, Люси, – сказала она так, словно давно уже все обо мне знала. Потом протянула руку Лоу: – А вы…
– Лоу.
– Мой отец.
Она ограничилась улыбкой и предложила нам чаю, от которого мы отказались. Потом попросила Лоу посидеть в приемной, а мне сказала:
– Пойдемте со мной.
Лоу бросил на меня растерянный взгляд.
– Речь о вашей матери, – сказала Остервальд и открыла дверь в комнату напротив. Подразумевалось «А он ей всего лишь бывший муж».
Мне стало жалко Лоу. Он не заслужил сидеть под запертой дверью.
– Мне нечего скрывать от отца.
– Я знаю. Проходите.
– Все нормально, – пробормотал Лоу и взял первый попавшийся журнал.
Она провела меня в комнату с эркером и закрыла явно звуконепроницаемую дверь.
– Садитесь, пожалуйста.
«У вас не будет второго шанса, чтобы произвести первое впечатление», – подумала я. Доктор Остервальд свой шанс упустила. Она невозмутимо села в кресло «Ле Корбюзье» напротив меня и посмотрела так, словно хотела найти в моем поведении ответ на загадку, которую ей задала моя мать. Я легко представила, как она сидит в этом кресле и отчаянно пытается прочитать что-нибудь на непроницаемом лице Коринны. Я решила, что скажу только самое необходимое.