Красная земля (СИ)

Подбежали милиционеры.
— Вы в порядке?
— Туда! Он побежал туда! Догнать!
— А вы…
— Со мной все в порядке! Схватите его!
Двое парней рвануло в погоню, но Иван Павлович с горечью понял — Рябинина уже не догнать.
С трудом доктор доковылял назад — нужно было помощь Петракову.
Скрюченная фигура милиционера лежала в углу.
— Василий Андреевич! Ты как? В порядке?
Петраков не ответил. Начальник милиции лежал на боку, в неестественной, скрюченной позе, его френч на груди быстро темнел, пропитываясь густой багровой кровью.
  
Ледяной ужас, куда более пронзительный, чем боль в ноге, сжал сердце Ивана Павловича. Он забыл про Рябинина, про побег, про все на свете.
— Василий Андреевич! — хрипло крикнул он и, хромая, почти падая, бросился к нему.
Доктор опустился на колени, скользя в луже крови, и перевернул Петракова на спину. Тот был жив. Его глаза были открыты, они смотрели на потолок, но в них уже не было привычной твердости, лишь туманное недоумение и нарастающая пустота. Из небольшой, почти аккуратной дырочки под ключицей пульсирующе, с каждым ударом ослабевающего пробитого сердца, сочилась темная кровь. Пуля, рикошетом или прямым попаданием — неважно, сделала свое дело.
— Нет, нет, нет… — забормотал Иван, судорожно пытаясь заткнуть рану руками, найти источник кровотечения, наложить жгут. Но жгут был бесполезен — и в глубине души доктор это прекрасно понимал.
— Санитаров! Сюда, быстро! — закричал он в сторону дверей, и его голос сорвался на визгливый, беспомощный вопль.
Петраков медленно перевел на него взгляд. Казалось, он с трудом узнавал его.
— Иван… — его голос был тихим, всего лишь шелестом, едва слышным над гулом в ушах и нарастающей суматохой вокруг. — Догнал… тут сволочь?
— Молчи, Василий, молчи, береги силы, — Иван срывающимся голосом прижал ладонь к ране, пытаясь хоть как-то сдавить ее. Кровь просачивалась сквозь пальцы, теплая и неумолимая. — Держись! Помощь уже близко! Сейчас мы… что-нибудь… Поможем…
Петраков слабо улыбнулся. Улыбка получилась кривой, болезненной.
— Врешь, доктор… — он попытался сделать вдох, но вместо этого его тело сотряс беззвучный, страшный спазм. — Все… вижу… Ничего… Не вышло у нас… с тобой…
— Вышло! Все вышло! — настаивал Иван. — Мы его поймаем! Держись, черт тебя побери!
Но Петраков уже не слышал. Его взгляд снова уплыл куда-то вверх, за потолок, в задымленное небо. Он искал чего-то там, чего никто из живых не мог видеть.
— Мать… — выдохнул он совсем тихо, почти беззвучно. — Прости…
Его грудь замерла. Последняя пульсация крови под пальцами Ивана ослабла и прекратилась. Взгляд, еще секунду назад полный мучительного вопроса, остекленел, утратил всякий смысл и глубину. Голова бессильно откинулась на бок.
Василий Петраков, начальник уездной милиции, умер. Просто и буднично. На грязном полу, среди осколков мебели и обрывков секретных бумаг, в комнате, пропахшей порохом, кровью и пылью. До последнего выполняя свой долг.
* * *
Иван несколько секунд сидел неподвижно, все еще сжимая его плечо, не в силах поверить. Потом его руки сами разжались. Он отшатнулся, упираясь спиной в развороченный сейф. Тишина в комнате стала абсолютной, давящей, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием.
Он посмотрел на лицо своего товарища, на которого всего пять минут назад кричал, с которым строил планы, спорил, пил пустой чай. Теперь это было просто восковое, безжизненное лицо.
Рябинин вырвался. Ушел. Но он ответит за эту смерть. За все ответит…
* * *
Прошло два дня. Два дня, которые слились для Ивана Павловича в одну сплошную, серую, болезненную полосу. Рана в ноге оказалась не страшной — осколок извлекли, зашили, обработали. Конечно, открытая рана в такой период — сибирская язва еще до конца не побеждена! — была сильным риском, но Аглая, проводившая операцию, была очень аккуратна и предусмотрительна. Операционную предварительно обработали, помыли, все инструменты прокипятили на два раза, а саму рану буквально залили спиртом. Иван Павлович в шутку предложил еще для надежности прижечь шов, чтобы исключить попадание заразы, но увидев абсолютно серьёзный взгляд Агали, поспешил сообщить, что это всего лишь шутка.
Похороны Петракова состоялись в городе, Были они короткими, скромными, прошедшими под моросящим ноябрьским дождем. Гладилин сказал речь, красногвардейцы дали залп в небо. Иван стоял молча, не в силах найти нужных слов, чувствуя на себе тяжелые, вопрошающие взгляды. Взгляды, которые искали виноватого. И он знал, что виноват — это он задумал эту авантюру с картинами, он выставил их как приманку, не предусмотрев, что Рябинин ответит не воровством, а настоящим штурмом.
Он вернулся в Зарное поздно, промокший до костей и промерзший до глубины души. Усталость была такая, что хотелось рухнуть на койку и не просыпаться сутки. Но сон не шел. За закрытыми глазами вставали картины: взрыв, лицо Рябинина в дыму, искаженное гримасой ярости, и… пустой, остекленевший взгляд Василия Андреевича.
Утром, промозглым и холодным, Доктор шел от конюшни, куда привезла его попутная телега, к больнице, почти не глядя по сторонам. И сначала не обратил внимания на двух мужчин, стоявших у входа. Фигуры в потертых, некогда добротных, а ныне истасканных шинелях, с котомками за плечами. Стояли они как-то неуверенно, переминаясь с ноги на ногу, словно стесняясь собственного присутствия здесь.
Иван уже было прошел мимо, как один из них кашлянул, и что-то знакомое дрогнуло в памяти. Он обернулся, пригляделся сквозь пелену усталости и дождя.
— Деньков? — недоверчиво выдохнул он. И глянул на второго. — Лаврентьев? Пётр Николаевич?
Те обернулись. И да, это были они. Те самые, лесные братья, что служили у Петракова в милиции, его надежная опора, пока их не забрали на тот злополучный фронт. Деньков — коренастый, крепкий, с простым открытым лицом, теперь осунувшийся и постаревший на десять лет. И Лаврентьев — интеллигентный, всегда аккуратный Петр Николаевич, теперь с недельной щетиной и глубокими тенями под глазами. Война сильно изменила их…
— Иван Палыч… — Деньков первым шагнул вперед, и его лицо расплылось в неуверенной, растерянной улыбке. — Здравствуйте.
— Господи… — Иван потер ладонью лицо, смывая капли дождя и навернувшиеся слезы облегчения. — Ребята… Вернулись! Какими судьбами?
В этот момент дверь больницы распахнулась, и на крыльцо выскочила Аглая, накинув на плечи платок. Увидев знакомых мужчин в шинелях, она замерла на мгновение, ее глаза широко распахнулись, в них вспыхнула бешеная, почти болезненная надежда.
— С фронта⁈ — крикнула она. — Вы… вы оттуда? С фронта? Вас ведь тоже забрали, как и Алексея Николаевича, прямо со службы… — она схватила Денькова за рукав шинели. — Скажите… Товарищ Гробовский? Его тоже отпустили? Он… с вами?
На лицах Денькова и Лаврентьева появилось смущенное, виноватое выражение. Они переглянулись.
— Аглая… — начал осторожно Лаврентьев. — Мы… мы в разных частях служили. Про Гробовского ничего не слышали. Простите.
Надежда в ее глазах погасла так же быстро, как и вспыхнула. Она кивнула, сжала губы, отступила на шаг, снова превратившись в строгую, собранную медсестру.
— Ясно. Простите. Заходите, обогрейтесь. Вы промокли.
Иван молча распахнул дверь, жестом приглашая их внутрь. Зашли в кабинет, разместились у печки.
— Сейчас чай поставим. Рассказывайте. Как тут оказались? Я слышал про мятеж…
— Выжили чудом, Иван Палыч, — начал Лаврентьев, глядя в пол. — После того, как нас забрали… ну, вы знаете, все покатилось под откос. Часть разбежалась, часть сдалась. А мы… — он замолчав, переглянулся с Деньковым.
  
— Мы примкнули к Корнилову, — тихо, но четко договорил за него тот. — Да, Иван Павлович. Мы были среди тех, кто пошел на Петроград.
В кабинете повисло тяжелое молчание. Аглая, стоявшая у двери, замерла.
— Лавр Корнилов? — переспросил Иван, не веря своим ушам.