Бык

— Картину, — повторил он. — Но зачем? Вы вернете ее в свой музей? Вот так наплевать на голландский суд?
— Конечно, наплевать, — Ибрагим даже удивился. — Суды, муды — на кого это рассчитано? Серьезные вопросы решают серьезные люди. Вот ты серьезный человек, — улыбнулся, почти ласково.
— Спасибо, конечно, но дело ведь даже не в том, что есть решение суда. Весь мир видел, что вы отдали картину нам. Вы же не сможете ее повесить у себя в музее.
  
— Беспокоишься за нас, — Ибрагим выдал короткий смешок. — Не беспокойся. Поверь, в Узбекистане кроме музея есть много домов, которые украсит эта картина. Мы любим «Быка», он наш по праву.
— По международному праву он наш, — зачем-то возразил Гаврилов. — Но хорошо, допустим, я соглашаюсь, и моя жена крадет картину из своего музея и отдает вам. И вы меня отпускаете, так? А что с женой и со мной будет дальше — это наши проблемы, я правильно понимаю?
— Ну зачем же так сразу. Знаешь, проблемы — это когда заводят тебя в камеру, там десять человек, и девять из них посадил твой папа. Он у меня прокурор был в Ташкенте, — пояснил Ибрагим. — Нет, мы вам поможем, конечно.
Ибрагим нагнулся и вытянул из-под кровати Гаврилова пыльный холст. «Бык»! Не отличишь. Ибрагим встал, повернул картину тыльной стороной — все как настоящее, та же подпись Лысенко, те же штампы музеев.
— Не спрашивай, сколько стоит. Может, мы эти расходы с тебя и стрясем? Ладно-ладно, шучу. В общем, сделка такая — ты записываешь видео для своей жены, все ей объясняешь, а наш человек приносит ей эту копию и, скажем, на следующий день забирает оригинал, а жена получает тебя. Все довольны, всем хорошо, и никто ничего не заметит, — видимо, Ибрагим, кем бы он ни был на самом деле, сам эту сделку и придумал, иначе откуда эта гордая интонация, да Гаврилов бы и сам гордился такой, в общем, простой, а значит, и гениальной схемой. Но кое-что его останавливало — кое-что, о чем (слава Богу!) Ибрагим не знал, и чего сам Гаврилов понять не мог. И поэтому он отвел взгляд от картины и спросил:
— Ну час-то подумать у меня есть? Или полчаса хотя бы.
— Да думай до завтра, — Ибрагим снова засунул расправленный холст под кровать, подтолкнул ногой. — Я не спешу никуда, никто не спешит, — встал и вышел.
  
Глава 14
 
Детектив-инспектор Капуста снова пинал носком своего ботинка упругую резину покрышки — но уже тракторной, толстой, огромной. Как сказал бы Шерлок Холмс, задача на одну трубку — следы трактора на дороге, фотография рисунка протектора, список всех крестьянских хозяйств в радиусе десяти километров и, как сказал бы, наверное, Мегрэ — вуаля, вот и вмятина на синем борту, виновник столкновения обнаружен, и если повезет, то и на след Гаврилова выйдем.
Группа захвата курила возле своего фургона, команды на штурм не было, да и не будет, — решил Капуста, нет ничего, что указывало бы на повышенную опасность, может, и дома никого нет.
Вот и вмятина на синем борту, виновник столкновения обнаружен, 
и если повезет, то и на след Гаврилова выйдем.
Пистолет все-таки достал, постучался.
Шум за дверью, кот мяукнул, щелкнул замок, на пороге хозяин — мужик лет пятидесяти, лицо свирепое, свитер, стеганая жилетка, у ног да, рыжий кот.
— Полиция, — представился Капуста.
— Из-за аварии, да? — то ли радостно, то ли удивленно среагировал мужик. Капуста замешкался.
— Из-за аварии, да. Трактором в момент столкновения вы управляли?
— Да какое там, — мужик и кот отступили, и дальше жест рукой в глубь дома, заходите, мол. Капуста шагнул в полумрак, думая, как бы незаметно спрятать пистолет обратно в кобуру. Прошли на кухню, мужик показал на стул — садитесь, — но ничего не предложил, сел сам, перед ним чашка, глотнул из нее.
— Узбеки, — ответил он просто. — Не знаю, что за парень, молодой, по-русски говорит плохо, но оставил в залог свою машину — нормальную, КИА, — и попросил трактор на день, сказал, заплатит.
— Заплатил?
— Да, и нормально так — за аренду восемьсот, а за вмятину еще тысячу, то есть я не в претензии. А что, сбил кого-то? На тракторе, насмерть?
— Да вот выясняем, — Капуста вздохнул, доставая блокнот. — Номер КИА запомнили? — хозяин мотнул головой, — А узбека описать сможете? Если художник подъедет, фоторобот составим?
— Составить-то можно, но они, — мужик смутился, — для меня все на одно лицо. Узбек себе и узбек. Может, вообще таджик.
— Ладно, — Капусте стало совсем грустно. — А деньги его при вас? Мне номера купюр переписать, изымать не буду, если вы вдруг подумали.
Надеялся, что будут купюры по пятьсот евро, но нет — мужик вернулся с восемнадцатью стольниками, Капуста вздохнул, начал переписывать номера, на третьей купюре спохватился и вытащил телефон — лучше сфотографировать, надежнее.
  
Глава 15
 
(1937)
Акмаль Икрамов, секретарь ЦК партии большевиков Узбекистана, постучал авторучкой по горлышку графина — тише, товарищи, тише.
— У нас здесь идет принципиальный разговор, партийный разговор. И если кто-то думает, товарищи, что искусство имеет меньшее значение, чем транспортные вопросы, или хлопководство, или жилищный вопрос, то это будет политическая близорукость — а может, и вредительство, такого опыта у нас тоже хватает. Культурное строительство, культурная революция — политический вопрос первого порядка, и не надо уклоняться от дискуссии, товарищи. Да-да, уклоняться, и я не забыл, кто у нас зимой на встрече в университете защищал формалистов. Я помню.
В зале повисла зловещая тишина.
— Слово имеет завсектором культурного строительства ЦК товарищ Валетный, — произнес после паузы Икрамов. — Прошу вас.
Субтильный с усиками мужчина негодяйского вида шагнул на трибуну.
— Товарищ Икрамов сказал, что помнит дискуссию в университете о формализме — я тоже хорошо ее помню, и думаю, что сейчас самое время поблагодарить наших славных чекистов за то, что они не остались равнодушными к этой с позволения сказать, — повысил голос, — дискуссии и сумели раскрыть в нашем университете фашистскую зиновьевско-бухаринскую ячейку, которая, если бы товарищи чекисты прошли мимо, — сглотнул, — если бы мы прошли мимо, еще натворила бы у нас дел. Вы помните, что они хотели взорвать, кого они хотели убить.
— Помним, — глухо отозвался кто-то из зала. Завсектором сверкнул взглядом поверх трибуны, продолжил:
— Как садовник обрезает сухие и больные ветки, так и наша партия, наш НКВД избавляется от людей близоруких, благодушных, а на самом деле злонамеренных. Но что толку рубить ветки, если корни подгнили? Все видели вредительский альбом формалиста Родченко к юбилею республики. А его не в Ташкенте верстали, не в Ташкенте.
Из зала крикнули:
— Позор!
Оратор откашлялся.
— И неудивительно, что и наши иные помпадуры и помпадурши следуют за московскими модами, не понимая, что за ними кроется на самом деле. Или понимая? В докладе товарища Икрамова уже прозвучала принципиальная оценка последней республиканской выставки. Но оргвыводы, сделанные после нее, я полагаю недостаточными. Да и что это за оргвыводы, когда заведующий нашим музеем, совершивший грубую ошибку, снимается с работы, но уже через месяц всплывает заведующим домом культуры в колхозе-миллионере. Это наказание, товарищи? Из пыльного города в колхоз персики кушать?
  
Из зала снова крикнули — Позор!
— Я, товарищи, наивно думал, что уж художники-то наши, люди, далекие от фракционной борьбы, должны были сделать выводы и поставить наконец свою кисть на службу партии и народу. А мы что видим? Тансыкбаев не разоружился, Беньков ведет себя так, будто он Матисс. Никритина тащат, даже Исупова — открытого фашиста. А помните «Быка» Лысенко? Человек рисует колхозное строительство, поет гимн животноводству, а посмотришь — да просто издевается, это не бык, это крыса какая-то, и что же, мы верхом на этой крысе поедем навстречу социализму?