Бык

— Я тоже не могу, — согласилась Валентина. — Но я и про похищение ничего не понимаю, Павел Андреевич. Знаю только, что узбеки. У нас здесь есть узбекская мафия?
— Последний вор в законе был езид, — вздохнул президент. — Они с узбеками, по-моему, не очень, а те — как будто ничего криминального. На стройках, в общепите, в торговле. Полиция говорила с лидерами диаспоры, ничего конкретного не узнали.
  
— Я хочу отомстить за него, — вдруг сказала она. Твердо, уверенно, сама от себя не ожидала. Выпрямила спину и повторила: — Хочу, чтобы убийца, кто бы это ни был, мучился так же, как мучился Игорь, но в тысячу раз сильнее. Это ПТСР, да? — смутилась вдруг, отвела взгляд.
Президент встал, давая, видимо, понять, что встреча окончена.
— Никто вас за ПТСР не осудит, — успокоил он. — Но постарайтесь ничего самостоятельно не предпринимать. Я предупрежу министра МВД, чтобы, если вы обратитесь, вам оказывали любую поддержку. Ну и про психотерапию подумайте тоже. Настаивать не имею право, но я бы сходил. И простите, мне пора. Если что — всегда обращайтесь.
Она встала, пожала президенту руку, подхватила Петечку, еще раз улыбнулась президенту. Хороший мужик, повезло республике с ним.
  
Глава 49
 
Фарфоровая улыбка, искусственный загар, пластической хирургии в меру, все ей в себе нравится — от зеркала у двери повернулась к толпе гостей, издалека сравнила с собой, осталась довольна. Навстречу сразу молодая славянка с бокалом — очевидно, хозяйка. Саманта шагнула к ней, по-соседски, хотя вообще не знакомы, поцеловала воздух у ее щеки — Привет, дорогая! — та жестом показала в сторону большой гостиной, проходите, угощайтесь. Значит, адресная рассылка по приходской базе оказалась вполне эффективна, на вечеринке по случаю дня рождения младшего сына, который, впрочем, играл где-то в саду и к гостям не рвался, собрались все кто надо, во главе, между прочим, с женщиной-викарием, которая к кому попало не ходит и, подумала Саманта про викария (викарию? викарессу?), видимо, ее визит в сочетании с рассылкой имел какую-то конкретную и немалую цену в фунтах, да про этих русских и так все знают, что денег у них неприлично много. За это и не любят, чего скрывать.
— И тогда я им говорю — ну хотите, транспортную развязку построю у Шеппард-скул? Они такие — развязку не надо, исторический район, а система дренажа нам нужна. Дал денег на дренаж, отстали, — вполголоса и по-русски сам хозяин, одутловатый с мясистым носом и кривым ртом мужчина лет семидесяти со смешной челочкой рассказывал, очевидно, захватывающую историю другому русскому — брюнету в очках и с выпирающими зубами.
— Но этот тоннель для лодки — все-таки думать надо было, тут ведь не Рублевка, местные не любят, когда напоказ, старые деньги, ты же знаешь их.
Хозяин улыбнулся Саманте, которая, тоже улыбаясь, уже жевала блинчик с черной икрой, и взял брюнета под локоть — пошли по пятьдесят в тишине, здесь уже без нас обойдутся, — вывел в какой-то коридорчик, оттуда лестница на полэтажа вверх, там довольно большая еще одна гостиная окнами на подъездную дорожку.
Налил, сели у камина — как советские Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Чокнулись.
Пошли по пятьдесят в тишине, здесь уже без нас обойдутся.
— Тоннель для лодки, чтобы в саду швартоваться — я сам понимаю, что это было вызывающе, но мне тогда и хотелось чего-то именно вызывающего. Ты же сам помнишь — новый девяносто первый, страна распадается, и мы — как философский пароход, или как релоканты 2022-го. Такое чувство пустоты, что да, хотелось Рублевки, пусть и тут, на чужбине, — странное в этом английском уюте слово, но да, не поспоришь, чужбина.
— А я вообще не понимаю, чего ты уехал, — гость отпил еще из своего стакана, погремел льдинками, поставил стакан на столик. — Собяша за эти три года никого не тронул, у меня банк ни одного офиса не закрыл даже в Чечне, страха тоже никакого нет, я нормально езжу раз в пару месяцев стабильно.
— Но ведь не переезжаешь? — хозяин глянул на него исподлобья. — А ведь это ты, человек частный и лучший друг всех либералов. А я худший их друг. Не говорю, что меня посадят, но даже просто там жить, чтобы мне через забор говно кидали, ну нет. Спрашиваешь, чего я уехал. Уволился, чего! Ты частник, да, а нас Путин не просто не отпускал — еще тогда сказал, что варианта «устал, хочу на пенсию» нет. Вы, говорил, не в бизнесе, вы на посту, на бруствере. Бруствер. Люди просились, он не отпускал, а если выгонял — так что это за пенсия. Он же специально придумывал наказания — этому благодатный огонь возить, этому тигров спасать, тому кораблестроение. как будто ерунда, но надо отчитываться всерьез. Просто чтобы не чувствовал себя человек свободным, такой, понимаешь, садизм.
Помолчал, отпил, подлил.
— Ну а когда он помер, а конкретно — когда я постоял в ха-ха-эсе в почетном карауле и посмотрел на него, на покойника, я вдруг понял — а все, уже нет никого, кто не отпустит. И нет, не сбежал, все чин чинарем, дела передал на работе, по недвижимости распоряжения отдал, ну и отбыл. По визе таланта!
—Шутишь? — брюнет поднял брови.
— Я тебе говорю, таланта. У меня тут в депозитарии лежали Гончарова и Ларионов, я в Хенли купил галерею и их там выставил. Культурно обогатил королевство, талант.
— Гончарова, конечно, фальшивая? — брюнет заинтересовался; рынку подделок он давно объявил войну, и в лучшие годы вел ее бескомпромиссно, срывал выставки, изымал тиражи каталогов.
— А я даже и не вникал, — хозяин пожал плечами. — Я не покупал же, мне дарили. Я же не ты, не сказать, что фанат искусства, но это когда только в Москву приехал, меня Слава Дубовицкий научил — говори всем, что интересуешься джазом и артом, интеллигенция это любит, а с ней надо дружить.
— Ну и много надружил? — брюнет улыбался.
— Ой, да понятно, что все отвалились, один Миша Боярский звонит, но он мне и раньше звонил, хороший. А искусство — оно тишину любит, ты видел, — кивнул на камин, гость снял очки.
— Да, я оценил, только не понимаю — мне казалось, оригинал отдали в Спасск, был же процесс в Голландии, наследники художника заявили права, и картина сразу туда уехала, узбеки очень обиделись.
— Узбеки ладно, но я тоже обиделся, не знаю почему. Я этого быка еще в Узбекистане первый раз увидел, что-то в нем есть, а держать его в Спасске — ты был там, дыра же совсем? — лучше пусть у меня повисит. Понимаешь ведь, да — этот бык я и есть, характер такой же, поза, голова — ну, я именно таким себя и чувствую всю жизнь. Но это к вопросу о настроении после отъезда. Из депрессии только и выводит кураж.
— Но как, Холмс? — викторианский камин с мраморными верблюдами у пола располагал к цитированию.
— Да просто все. Президентом у них в Спасске ты же знаешь — пловец, чемпион олимпийский, симпатичный парень, он у меня стипендию получал именную, а после Олимпиады я ему и его родителям по квартире выдал — в общем, он не смог отказать, когда я попросил об услуге. За деньги, конечно, ты не подумай. За хорошие. Не знаю, как он это провернул, но позвонил я ему, допустим, в понедельник, а к пятнице она уже тут висела. Экспертизу я на всякий случай сделал, из дубайского Лувра баба приезжала, выдала сертификат — 1920 год, все честно. Правда, кроме тебя мне его и предъявить некому, — засмеялся, потом выпили еще. В дверь просунула голову жена:
  
— Мальчики, невежливо от гостей прятаться, — оба вздохнули, каждый одернул брюки, пошли к гостям, надо.
  
Глава 50
 
(2014)
Стекляшка в центре Севастополя, один заказал вареники, второй хинкали. Официантка дала и бумажку с паролем от вайфая — putin2014.