Бык

— Благословите, владыко, — и вошедший осенил его крестным знамением, президент не поднял головы: Грешен, покаюсь.
— Ну ты ж меня знаешь, мой друг, — даже не «сын», друг! — Я тебе любой грех отпущу. Власть от Бога, не забывай.
Прошли к двум перпендикулярно стоящим диванчикам у маленького стола, сели. На столе уже несколько бутылок, фрукты. Епископ выжидательно посмотрел.
  
Познакомились еще в олимпийские времена, был бал в Храме Христа Спасителя, и Самсоний, еще митрополит, разговорился с симпатичным пловцом, сразу понравились друг другу, и с тех пор обменивались приветствиями по праздникам, а если где-то виделись, сразу начинался душевный, но без слащавостей разговор, действительно дружба в той мере, в какой она вообще возможна между спортсменом и церковным иерархом. Ну и потом, когда случился скандал, митрополит Самсоний очень оценил участие своего товарища, тот был одним из немногих, кто не отвернулся, не забыл номер телефона.
А что это было на самом деле — одному Богу известно. Кто надо, тот и так все знал и об особенностях интимной жизни иерарха, и о конкретных ее обстоятельствах. Да на того келейника только посмотришь, и сразу ясно, кто он и зачем. Патриарх был в курсе, относился с пониманием, да и в самом деле — Самсоний, в миру Андрей, не из церковной семьи, не из церковной среды, богема, старая московская интеллигенция, академические дома на Юго-западе, дед член ЦК, отец известный композитор, сам юноша тоже музыку писал и консерваторию закончил, и да, в тех самых стенах, которые помнят Чайковского — ну вы понимаете, там каждый второй такой. Но интриги, интриги, и вот уже плачущий келейник раздает интервью иноагентской прессе, а те и рады — треснули, получается, скрепы, вот какие там на самом деле нравы. Вызвали к патриарху, тот руками развел — прости, мол, но дальше уже никак. Наложили епитимию, но в служении не запретили, и когда в стране все затрещало, и вслед за парадом независимостей поместный собор вынес свое то самое решение об ослаблении церковной централизации, а олимпийский чемпион был уже в Спасске, ждал выборов, на которых у него, в общем, и не было конкурентов — тогда и созвонились, встретились, и дальше уже процедурный вопрос, спасское духовенство было только радо встретить нового пастыря — знаменитого, со связями, с возможностями, ну а что до приватной его жизни, то как говорится, погоди, еще ничего не доказано, тем более что сам он еще по дороге дал откровенное интервью, в котором гораздо более существенным было признание в работе на лубянскую контору, и владыка это так хитро подал, что и скандал с келейником можно было теперь счесть последним отчаянным жестом чекистов, недовольных тем, что завербованный ими иерарх остался верен Богу, а не им, в чем так же откровенно в том интервью и признался. А если именно про нравы говорить — вообще-то в Китежской республике закон предусматривает любые формы брака, народ тут прогрессивный, без косности, в интимную жизнь к чужим не лезут и своих привычек не навязывают. Четвертый год служит Самсоний епископом Спасским и Китежским, и даже в анонимном телеграме ноль гадостей про него.
— Так какой у тебя грех, Паша? — с любопытством посмотрел на президента. Тот потер переносицу.
— Гаврилов мой, министр культуры, ты же слышал, что он пропадал, похищение.
— Да, дорогой мой, узбеки, страшные люди, — епископ сделал грустное лицо, а президент удивился:
— И про узбеков знаешь, откуда?
— Земля слухами полнится, дорогой мой, слухами. Картину, значит, отдал, а подменили фальшивкой?
— Все верно, — президент еще сильнее удивился осведомленности гостя, но сам же мысленно махнул рукой — Бог же все видит, ну и чего тут скрывать. — Узбеки хотели подлинник, дали взамен копию, Гаврилов отдал им картину, они его отпустили, — сделал паузу. — Но! Он не знал, и узбеки не знали, что та картина, которую он им отдал, она тоже не подлинник. Я ее пару лет назад продал кое-кому, а в музее повесили копию.
— Погоди, не так быстро. У него же жена директор музея, ты с ней тогда, что ли, картину менял, она знает?
— Нет, не с ней. Тут мне твои коллеги, — легкий скользящий жест двумя пальцами по плечу, погладил невидимый погон. — конечно, помогли, без шума и пыли, ночью. С ними пришлось поделиться, но они люди надежные, сам знаешь.
Епископ кивнул.
— И узбеки ничего не заподозрили.
— Ничего. Ну то есть если парня выпустили, значит, они всем довольны.
— Пока довольны, они ведь тоже не дураки, проверят, наверное. Рынок искусства, я тебе скажу, это река с пираньями, там доверия вообще никакого никому нет. И погоди, ты же не сказал, кому продал? Не бойся, тайна исповеди.
— Да я не то чтобы боюсь, просто сам хотел бы забыть, — президент виновато улыбнулся. — Потом, может быть, соберусь с духом и назову, а так — ну, серьезный человек, из бывших федералов, я ему кое-чем обязан, даже безотносительно денег. За границей давно, уехал сразу после похорон Путина, вышел в кэш. Но искусство ценит, — еще одна виноватая улыбка.
— Ну хорошо, — епископ обтер бороду тыльной стороной ладони. — Тебе-то, я правильно понимаю, кроме Бога бояться некого? А Гаврилову твоему да, не повезло. Убьют они его, тут и к бабке не ходи.
— Тоже думаю, что убьют. Это и будет мой грех.
— Да брось. Не убьют его — убьют тебя. Шестая заповедь очень гибкая на самом деле. Иногда, чтобы кого-то не убить, надо кого-то и убить, понимаешь?
Президент понял, что это что-то очень циничное и не вполне христианское, но кивнул — владыке виднее.
— Вот пусть его и убивают, и за тобой греха нет.
Помолчали. Наконец президент сформулировал:
— Ты со мной как к с разбойником. Но я не обижаюсь — на Руси-то разбойников всегда любили, не худший вариант, — ответом стали удивленные глаза епископа:
— Скажешь тоже. Уж поверь, разбойников я в жизни насмотрелся, и в погонах, и без оных. Ты на них не похож, да ну что ты — ты же спортсмен. У нас часто путают спортсменов и разбойников, но природа у вас разная, разное целеполагание. Спортсмен, даже когда убивать идет, думает о победе. А разбойник ни о чем не думает, у него душа черная. А я-то твою душу давно рассмотрел — она, ну, пусть не белая. Золотая, может? (и сам подумал — что я несу, что я несу, фарисей).
Помолчал, потом добавил:
— А быка ты правильно сплавил, ты же понимаешь, что это художник сатану нарисовал? А сатана лучше фальшивый, чем настоящий, — и засмеялся.
Только сейчас президент вспомнил о бутылках и фруктах, сделал приглашающий жест рукой, сам налил обоим, выпили, заговорили уже о другом, про Гаврилова больше сказать нечего.
  
Глава 40
 
В Париже ночевать не планировали, но на пересадке в Кенигсберге парижский рейс обидно задержали, прилетели поздно, и ехать в ночь не хотелось даже Гаврилову. Остановились в дешевом «Ибисе» окнами на Эйфелеву башню над какими-то крышами — капля романтики в предложенных условиях, ну и подземная парковка для арендной машины тоже не лишняя, в таких городах парковаться замучаешься. Младенец задремал (и давайте скажем наконец, что зовут его Петечка, а то нехорошо получается, когда как будто имени у человека нет), и только тут, уже к полуночи неожиданно нервного дня, Валентина посмотрела мужу в глаза и как-то даже слишком спокойно сказала:
— А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.
Взял ее за плечи, тоже смотрит в глаза:
— Да ну что ты, я же говорил — отдохнуть, даже руку подлечить, я неделю света белого не видел, не знал, вернусь ли живым, ты чего?
  
— Я-то ничего, а ты билеты взял, меня даже не спросив, к маме не дал заехать, и на себя посмотри — ты отдыхающий? Лица на тебе нет, оглядываешься то и дело, в Кенигсберге сидел, тебя дрожь била, ты сам не заметил?
Он вздохнул.
— Когда я научусь тебе врать, это будет конец света. — Ладно, слушай. Узбекам я отдал фальшивую картину. Я не знаю, откуда она у тебя в музее, и куда делась настоящая, тоже не знаю. Кого не подозреваю — тебя. Ну и себя тоже, если что. Такие дела.