Саломея

Цандер миновал белый призрак замка Консьержери и вступил на мост Менял, застроенный лавочками и конторами ростовщиков столь плотно, что не видать было воды. Впрочем, Цандер и так знал, какова сейчас Сена — жёлтая, вспученная, словно закипающий суп, с несущимися в волнах ветвями и стволами деревьев. Он пролетел по мосту невесомой тенью, миновал здание Лувра, столь стремительно, что обогнал по пути две кареты, ползшие по улицам неспешно и с некоторой опаской, и вскоре — не прошло и получаса — был уже возле своей цели, перед Домом Мольера или же Комеди Франсэз.
  
Цандер взлетел по каретному развороту, скользнул в узкую дверку чёрного хода и очутился в сумрачном чреве театра, пронизанном тайными тропами, которые он почти все знал.
В гримёрке мадемуазель Мона шнуровала высокий сапожок театрального костюма, то ли Минервы, то ли Цереры. Ножка её была при этом задрана столь высоко — чуть не выше головы, и Цандер вынырнул перед Моной почти у неё из-под юбок. Кружева и перья взметнулись, и появилась изнизу любопытствующая кудрявая голова. Мадемуазель опустила ножку и сердито шлёпнула гостя по носу крошечной ладошкой.
— Ещё раз вот так явишься, Цандер, и я прокляну тебя, а фантом нашего господина Мольера услышит моё проклятие и тебя немедленно задушит.
— Чего вам опасаться, богиня? Я же видел, вы носите панталоны… — Цандер поймал её ручку, поднёс к губам, и заодно посмотрел, какие перстни на ней, и на месте ли тот самый. — И потом у вас и нет никакого вашего фантома господина Мольера, это выдумки для дураков-иностранцев вроде меня.
— Есть, Цандер, он умер на этой сцене, его неупокоенный призрак бродит по театру, и я видела его собственными глазами. Ведь бедняга испустил дух, не получив святого причастия… Не смотри на мою руку, я не такая дура, чтобы целыми днями носить твой перстень напоказ, хоть он и весьма забавный.
Мадемуазель потянулась, привстав на носочки — точёная и одновременно округлая, как шахматная пешечка — и сняла с полки шкатулку. Покопавшись, извлекла из шкатулки перстень с мутно-розовым массивным камнем и протянула Цандеру — с явной неохотой.
— Может, оставишь мне его, как часть моего роялти? — спросила она осторожно. — Я слышала, с таким ходила сама госпожа Тофана.
— Оттого и не оставлю. — Цандер сдвинул на перстне камень и проверил — потайное отделение было пусто — надел на палец и тут же поверх натянул перчатку. — Слишком приметная игрушка. За вашу услугу господин Арно передаёт вам кое-что другое. Дайте же вашу ручку!
Мадемуазель протянула ему крошечную, совсем детскую пухлую ручку, и Цандер надел на зострённый мизинчик бриллиантовый тяжёлый перстень, свободно повернувшийся на пальце.
— А остальное? — надулась мадемуазель.
— Как только услышу, что кое-кого отпевают, и я у вас, — подмигнул Цандер. — Сами знаете, граф Арно недоверчив к людям, придворная служба не прощает простодушия.
— Придворная служба совсем его затянула, как трясина — я почти его не вижу… — Детское личико Моны помрачнело, узкий лобик наморщился. — Отчего он больше не бывает в Париже?
— Должно быть, боится, что в окно его кареты залепят сырым экономическим хлебом, — предположил Цандер. — Мадам Помпадур, говорят, недавно прилетало.
— Он слишком ничтожен, чтобы в него кидаться хлебом, — рассмеялась мадемуазель, — пусть приезжает и не боится.
— Я ему передам, — прошептал Цандер.
Мона хотела что-то ещё добавить, но собеседника её больше не было, пропал, испарился. Цандер Плаксин уже бежал вниз по каретному развороту, мимо нарядных экипажей, мимо ливрейных слуг — тонкий, бледный, неприметный. Ему предстояло проделать путь в обратном направлении — мимо Лувра, по мосту Менял, мимо Консьержери, в столичный дом его хозяина, графа Арно.
Парижский сырой декабрь собрался с силами и разродился снегом — белые хлопья посыпались с небес, как раз когда Цандер сбегал на набережную с моста Менял. Снежные осы так и стремились под шляпу, норовили залепить нос и глаза.
Цандер разбежался, заскользил по мокрому снегу и сослепу в снежной гуще едва не врезался в статую перед костёлом.
— Рutain d’ange!
Дурацкий каменный ангел поставлен был, да что там — воткнут — на самом его пути, как будто ему, Цандеру, назло. Болван каменный звался Габриэль, тот самый, что когда-то — благовещения, равновесия — и в придачу ко всему имел на постаменте и остзейский, Врангелей-Розенов, девиз: «Nihil time nihil dole». Ничего не бойся, ни о чём не жалей. И Цандер раз за разом натыкаясь по пути на крылатую растопырку — не боялся, но, увы, всё-таки жалел невольно, обо всём, что было и ушло.
Цандер нащупал ключ в кармане, отряхнул от снега лицо, вернее, уже умылся снегом, задрал голову, взглянул на окна, и глазам не поверил. Три графских окошка светились сквозь метель, уютно и мягко. Огоньки нескольких свечей тепло мерцали в окнах гостиной, и дымок растопленной печки робко завивался над графской трубой…
«Неужели пожаловал?»
Но нет, не было ведь ни кареты, ни слуг, значит, и не Арно. Кто же тогда?
Цандер взошёл по ступеням, громогласно брякнул об дверь кольцом. Послышались шаги по ту сторону двери — лёгкий танцующий шаг немолодого самоуверенного человека. Цандер многое мог понять о персоне по одному лишь ритмическому орнаменту её шагов.
— О, Цандер!
— Леталь!
— Так меня больше не зовут.
Нарядный сероглазый господин отступил от двери, пропуская Плаццена в дом, бережно притворил за ним створку и повернул в замке ключ.
— Так это твои сундучки, Цандер, а я-то гадал… — усмехнулся гость.
Плаццен помнил эту его улыбку, младенчески-нежную, и столь неуместную некогда у холодного тюремного врача, доктора-убийцы.
Яков Ван Геделе, бывший доктор Леталь, сделал приглашающий жест.
— Пойдём к камину, согреешься. Мне удалось раздобыть вина, оленины и яблок. У тебя ведь нет ничего, кроме воды и галет, признайся.
— Яблоки? — Цандер стащил перчатки и вытянул руки к огню. — Ты счастливец, доктор. Ведь всё ещё доктор — это не поменялось?
— Ещё доктор…
Цандер поймал его взгляд, взглянул вслед за ним — на свои руки, протянутые к камину. Чёртов перстень, как заиграл он, как вспыхнули розовые и синие искры, словно насмехаясь.
— Это ведь тот перстень? — доктор не решился схватить за руку, но подошёл и глядел. — Тот самый его перстень, господина Тофана?
Цандер отвернулся от пламени — на столике перед камином и вправду разложен был дивный натюрморт: бутыль вина и мясо на блюде, а в вазе — зимние крепенькие яблочки, пурпурные, блестящие, как пролитая кровь. Цандер взял яблоко, откусил с хрустом:
— Нам стоит с тобою, Леталь, как когда-то в Польше, поглядеть друг другу в глаза и потом говорить честно. У нас с тобой ключи от общего дома, и хозяева наши, судя по всему, не враги, и обоих нас грызёт любопытство. Да, Леталь?
Забавно, но доктор за прошедшие годы выучился улыбаться и ядовито, и змеино. Он уселся в кресло, лениво потянулся.
— Я больше не Леталь, — напомнил он и скрестил вытянутые ноги — в дорогих замшевых ботфортах, — но попробовать стоит. Мне до смерти любопытно, откуда взялся у тебя его перстень. Давно ты в Париже?
Цандер посмотрел на руку свою с перстнем, на то, как играет камень.
— С сорокового. С той самой истории — про регентский приговор и про три спасительных письма. Я не стал возвращаться. И перстень со мной с сорокового, достался сам знаешь от кого — от того, кто передал те письма и ими снял герцога с дыбы. Перстень я получил вместе с письмами, в довесок. «Этот перстень — он ещё и оружие».
— А герцог что? Пишет тебе? — быстро спросил доктор, отчего-то волнуясь. — Как он нынче, жив ещё?
  
— Пишет, — усмехнулся Цандер. — А отчего ты так вскинулся? Патрон мой вполне здоров и жив, сидит в почётной ссылке в Ярославле, ловит в Волге рыбу. И со скуки частенечко пописывает мне, да — о том, как язь в сей реке клюёт замечательно. С ним в ссылке жена его, два его сына, и оба его брата, в такой компании патрону некогда скучать. Грызут друг друга, как пауки в банке.